10—14; XXXII, 9—14 Поток отвлеченных образов, которыми завершается строфа XXXI, — младой певец, безвременный конец, дохнула буря, цвет… у вял, потух огонь на алтаре — есть сознательное соединение традиционных поэтических формул, с помощью которых Пушкин подражает стилю бедного Ленского (ср.: XXI–XXII, последняя элегия Ленского); однако богатое и оригинальное сравнение с опустелым домом, где закрыты ставни, окна забелены мелом и нет хозяйки (в русском языке «душа» — женского рода), завершающее строфу XXXII, — это уже голос Пушкина, образец того, на что способен он сам.
В 1820-х гг. еще ни Шелли, ни Китc не были столь хорошо известны и читаемы во французских переложениях, сколь менее утонченные и легко перефразируемые Макферсон, Байрон и Мур. Когда Пушкин писал шестую главу ЕО, он, конечно, не знал «Адониса», стихотворения Шелли, написанного на смерть Китса в июне 1821 г. и опубликованного в том же году. Как и многие другие параллели, разбираемые в моих комментариях, сходство метафорического ряда, связанного со смертью Ленского, и образность «Адониса», VI, 7–9:
The bloom, whose petals, nipped before they blew,Died…The broken lily lies — the storm is overpast(Цветок, чьи лепестки оборваны до срока,Погиб…Промчался ураган, и сломанная лилия лежит)легко объясняются логикой литературного развития, основанного на одних и тех же издревле существующих формулах. Однако пушкинский образ опустелого дома в своих деталях более оригинален, чем метафора «ангельской души», «земной гостьей» посетившей «невинную грудь» («Адонис», XVII).
<p>XXXII</p>Недвижим он лежал, и страненБыл томный мир его чела.Под грудь он был навылет ранен;4 Дымясь, из раны кровь текла.Тому назад одно мгновеньеВ сем сердце билось вдохновенье,Вражда, надежда и любовь,8 Играла жизнь, кипела кровь;Теперь, как в доме опустелом,Всё в нем и тихо и темно;Замолкло навсегда оно.12 Закрыты ставни, окна меломЗабелены. Хозяйки нет.А где, Бог весть. Пропал и след.1—2 Ср.: Браунинг, «После» (1855), монолог дуэлянта, убившего своего противника:
How he lies in his rights of a man!Death has done all death can.And, absorbed in the new life he leads,He recks not, he heedsNor his wrong nor my vengeance; both strikeOn his senses alike,And are lost in the solemn and strangeSurprise of the change.(Как он лежит с правом, данным человеку!Смерть совершила все, что могла.И, поглощенный своей новой жизнью,Он не заботится, он не замечаетНи содеянного им зла, ни моего возмездия,И то и другое одинаковоОтражается на его чувствахИ теряется в торжественном и странномУдивлении перед преображением.)8 <…>
9—14 См. коммент. к гл. 6, XXXI, 10–14.
12—14 К 6 января 1827 г. Вяземский прочел шестую главу (привезенную Пушкиным в Москву) и сразу же пришел в восторг. С редким художественным чутьем он восхищался сравнением с покинутым домом (см. его письмо от того же числа Александру Тургеневу и Жуковскому, которые тогда были за границей).
<…>
<p>XXXIII</p>Приятно дерзкой эпиграммойВзбесить оплошного врага;Приятно зреть, как он, упрямо4 Склонив бодливые рога,Невольно в зеркало глядитсяИ узнавать себя стыдится;Приятней, если он, друзья,8 Завоет сдуру: это я!Еще приятнее в молчаньеЕму готовить честный гробИ тихо целить в бледный лоб12 На благородном расстоянье;Но отослать его к отцамЕдва ль приятно будет вам.12На благородном расстояньи… — Ср.: Байрон, «Дон Жуан», IV, XLI, 4–6:
