Он потер затылок, вновь ощутив на нем тяжелую ладонь наставника. Этак и голос услышит, который рассказывает, какой он, Святослав, наивный дурак. И что сила ему дана не для игр с людьми.
И прибегать-то к ней следует, лишь когда иных вариантов нет.
А сейчас…
— Что… сложно сказать. Всякого. Светлана Казимировна была на редкость специфической женщиной. И сама ко мне пришла. Я только-только приехавши был. Нездешний. Сперва-то собирался домой вернуться, в Ленинград, но…
Он уставился на тлеющий окурок.
— Выяснилось, что некуда. Не к кому. А тут место предложили. С перспективой. Я и подумал, отчего бы и нет… город хороший. Госпиталь опять же… ну и вообще. Первый месяц приглядывался. И ко мне, полагаю, тоже приглядывались. А потом она меня навестила и сказала, что если я и вправду остаться хочу, то должен принять ее условия. Прозвучало это… мягко говоря…
— Странно?
— Пожалуй, что так. Только… она кое-что сказала. Обо мне. И о войне… на войне изрядно грязи.
И судя по тому, что появилось в глазах, Анатолий Львович окунулся в нее с головой.
…кто бы говорил.
— Так уж выяснилось, что она знала… это уже потом, позже, я узнал, кто она…
— И кто?
— Вы так и не поняли?
— К сожалению. Не было причин сомневаться в ее, скажем так, личности. И да, сейчас ее следы ищут, но… это не первостепенная задача. Хотя, если у вас есть чем поделиться, то буду рад.
— Есть… отчего ж не поделиться… Драконье око… слышали?
Слышал.
Кто не слышал о сильнейшей из провидиц, которая удостаивалась сомнительной чести заглянуть в глаза дракона в истинном его обличье? А возможно, дело не только в глазах. К сожалению, слишком многое сгорело в ту, самую первую войну, о которой и ныне не принято вспоминать.
— Так уж вышло, что мой отец был из числа дворцовых целителей и кое-что рассказывал. Она… не призналась бы. Не в таком, но некоторые вещи не скрыть… к примеру, характерные отметки, которые остаются на коже от драконьего пламени. Их еще называют узорами избранных.
Подумалось, что Казимир Витольдович совсем не обрадуется информации, хотя бы потому, что опоздала она и, если подумать, всего-то на пару месяцев.
— Драконье пламя — это не огонь в прямом его понимании. Скорее уж это поток высококонцентрированной энергии, который необратимо меняет собственные энергетические линии человека. Отец говорил, что Драконье око — это почти приговор, что, пусть и власть, ему данная, велика, но и плата за нее соответствует… думаю, Серафима Казимировна прожила так долго лишь потому, что последний из драконов очевидно был слаб.
…и именно потому просто не уничтожил мятежников, как поступили бы его славные предки.
— Ее дар, по собственному ее признанию, а она быстро поняла, что мне известно, и не стала притворяться, будто бы я все понял неверно… так вот, ее дар работал как-то не так. Она не видела общего пути, но лишь то, что напрямую касалось ее или же Астры. Полагаю, дело все в той энергии. Она лечила Астру не зельями, но той, полученной некогда силой, которая и позволила девочке выжить. Эхо дракона… так она говорила.
Эхо…
Дракона.
Драконы ушли. Задолго до революции ушли, пусть и в существах, занимавших трон Империи, оставалось изрядно и крови, и силы, и даже будто бы способности к перевороту сохранялись. Вот только исчезло что-то важное, что делает дракона драконом.
— И еще говорила, что когда эта сила иссякнет, то и ее самой не станет. Но это ее не пугало, отнюдь… она что-нибудь оставила вам?
— Дивьи браслеты.
— Хорошо. Правильно, — Алексей Львович все-таки выкинул окурок в ближайшую урну. — Тогда… наверное, это я вам передать должен.
Он закрыл глаза и сосредоточился.
— Как она сказала… даже пламя дракона не способно изменить суть. Мертвое останется мертвым. Живое живым. Но вот дать свободу оно способно.
Осляпкин появился после обеда. Вошел он бочком, явно испытывая некоторое смущение, о котором свидетельствовала предательская краснота щек и ушей.
В дверь он не постучал — поскребся и, не дождавшись ответа, приотворил, каким-то чудом, не иначе, всунул в образовавшуюся щелочку голову и поинтересовался:
— Можно?
— Заходите, — Калерия бросила взгляд на часы. До конца рабочего дня оставалось еще изрядно, но и планов на оставшееся время хватало.
Один отчет чего стоит.
Осляпкин и вошел, как и был, бочком, прижимая обе руки к груди. Вошел и дверь закрыл. Уставился на Калерию круглыми несчастными глазами. С прошлой беседы он изменился мало, разве что ныне облачен был не в домашнее, но в спецовку, пусть и чистую.
— Я… хотел сказать вам спасибо большое.
— Пожалуйста, — осторожно ответила Калерия, прикидывая, как бы отказаться от благодарности, которую иные люди спешили выразить в материальном, так сказать, воплощении.
— Все переменилось… как вы и говорили. Больше не ругается, — Осляпкин расплылся в счастливой улыбке. — А тут… еще говорит, что ребеночка бы завести. Я ее на ребеночка долго уговаривал, а она все отказывала.
— Рада за вас.
