А армейский тягач, закрепился лапами-упорами на горке, прицепив к себе экскаватор металлическим канатом с крюком. Экскаватор стал потихоньку спускаться на плотину.
– Слава Богу! – сказал бригадир Евсеич, – удержался.
Экскаватор вгрызся в плотину. Три ковша хватило, чтобы вырытая яма достигла уровня воды.
Вода хлынула в прокоп, и пруд стал достаточно быстро мелеть. Показались заросшие тиной и увязшие в иле трактора.
А потом…
В том месте, где слышались рыбачкам голоса, сначала показалась крыша, а затем и весь автомобиль. Но тина так затянула его, что ни цвета, ни марки разобрать было невозможно. А номер вообще погрузился глубоко в ил.
Солдатики по команде стали теснить толпу подальше от берега. Из рупора милицейской машины раздалась команда: «Просьба срочно всем покинуть берег и разойтись по домам».
По рации полковник ГАИ Скруленко уже вызывал оперативную группу с водолазом и дежурного прокурора с судмедэкспертом.
Не просто же так народ набежал. Разные слухи ходили.
И про девчонку, что из Киева приехала и утопилась в этом пруду, потому что зазноба ее сердечная родом была из этих мест. В Крыму на пляже познакомились. Через месяц обещал он в Крым вернуться, да обманул ее. А она уж ребеночка под сердцем носила.
Самой последней новостью был ледянящий душу рассказ об утопленнице с годовалым младенцем. Будто выгнал олигарх московский жену из дома, а дите не пожелал отдать. Пустилась беглянка ночью с ребенком, куда глаза глядят, попутку поймала. Да олигарх на джипах своих беглецов у пруда и застиг. Шоферюгу, мужика простого, из машины выкинул, а саму машину в пруд с женой и ребеночком столкнул.
Вроде слышал кто-то это все от самого шофера, который дамочку беглую вез. Да попал, вроде, шофер потом прямиком в психушку. Говорил, что кругом одни убивцы.
Бабок в селе много. Все, сердешные, плакали, когда про олигарха услыхали. А когда из-под воды показалась крыша автомобиля, толпа загудела и запричитала, вот и приказано было всем по домам разойтись.
Толпа потихоньку рассеялась, в обморок никто не упал.
И скорую помощь ни кому не пришлось вызывать.
Катерина с дочкой Женей добрели потихоньку до ступенек своего дома, сняли сапоги резиновые, вымазанные в черноземе и босиком вошли в террасу.
– Катюшка, это ты что ли? – спросила полуслепая баба Зина, сидевшая в террасе на своей кровати.
В комнате стояла вторая Катеринина дочка, Оля. Они с Женей двойняшки были. Олька пила прямо из кринки молоко.
– Это, бабуль, мамка да Женька. Мамка, ты опять хромаешь! – с укоризной сказала Оля, – опять за своей походкой не следишь.
– Что ж прямо из кринки пьешь, ведь скиснет остальное-то, – сказала Катя дочке.
– Ну, в пруду-то нашли чаво аль нет? – спросила баба Зина Катерину.
– Машина там, на дне, мамань, – сказала Катерина.
– Уж не мово ли Кирюхи машина-то?
– Не знаю, мамань. У Кирюхи-то Волга служебная была. А эту так тиной и илом затянуло, не разберешь, что за машина-то.
– Сыночек мой, – запричитала баба Зина, – на кого ж нас оставил, сироток?
Женя села на свою кровать и уткнулась со слезами в подушку. Девочка была немая.
А Катерина сдвинула домотканый половик да открыла лаз в погреб. Нагнувшись, она вытащила бутыль со сливянкой. Достала стакан, налила доверху и выпила залпом.
– Женька, – крикнула Оля, надевая сапоги, – ты че за мамкой не смотришь. Пьет она опять! Уж и так по селу говорят, что Катька спивается. Стыдобища!
– Спивается, эка умные! – засмеялась со слезами в голосе Катерина, – кто из них знает, какова она, бабья доля, когда мужик сгинул, а бабе всего сорок три!
Женюшка встала, убрала стакан и сливянку в погреб, обняла мать, прижала к своей груди ее голову и стала гладить по волосам, в которых появились уже седые прядки.
Прошло уже пять лет, как пропал Катеринин муж, Кирилл.
Село Сельцово стояло на трассе Москва-Батум как раз посредине между Почугаевском и Воронежем.
Проезжающие мимо иногородние улыбались: «Это надо ж так назвать – село Сельцово!».
Домов в селе было всего двадцать. Село было дружное, половина сельчан была меж собой в родстве. Кто за кого замуж вышел, а кто женился. Так и жили. Да друг дружке помогали, кому крышу крыть, а кому картошку распахать. Лошадь-то одна была, у председателя.
Село стояло чуть под горочкой. Первым у дороги был храм, старый, местами осыпающийся. Настоятель, отец Герман, рассказывал прихожанам о том, что храм построен еще во времена Ивана Грозного.
Сзади храма был местный погост, а рядом изба-пятистенок, где жил настоятель и семь душ его семьи. Матушка Валентина и шестеро детишек. Старшему-то вот-вот в армию идти. Не захотел он отцово дело продолжать, не поехал в Сергиев Посад в семинарию. А красивый был бы батюшка!
Следом был участок Семена Давтяна, ассирийца-сапожника. Уж лет двадцать как он поселился в Сельцове между батюшкиной избой и участком Фильки-рыжего.
Появился он году в семьдесят седьмом, а, может, восьмом, еще до Олимпиады. Появился с женой в дождливую и холодную осеннюю ночь. Постучался в избу к отцу Герману, попросился переночевать.
