Коммунальная квартира полностью

Как он уговорился с неявными обитателями квартиры на предмет котов с собаками, оставалось делом не выясненным. Вон сколько раз маленькая Настёна приносила домой блохастых подзаборных завсегдатаев и выпрашивала у отца с матерью их оставить, а дольше недели никто не задерживался. Дёру давали сами, целыми и невредимыми, но абсолютно всегда. И тут уж было неважно: заперты окна или даже заклеены поролоном с бумагой по случаю зимы наглухо, а ход на свободу отыскивался. Даже щеночек Тявка, главная Настёнина надежда, просидевший шесть дней на поводке, прикреплённом к ножке огромного шифоньера, исчез. Настёна уже была готова лить по нему слёзы, потому как поводок оказался странно отгрызенным, что юному щенку навряд ли было по силам, но Тявку вскоре заметили в балке за домом в компании дворника. С ним он потом и подрос в очень солидного пса, и с Настёной при встрече всегда здоровался.

Просто обычно животным сложно было ужиться в квартире с уже ужившимися плотно и всерьёз. Животные — они мудрее людей. Да и выбора у них побольше.

Демьяновские питомцы со всеми нашли общий язык. Хотя и они порой пропадали тоже. Но на время. Ходили на ту сторону, в гости. Чёрная кошка Мурка раз после такого визита вернулась белой. Не седой, а белой-белой, что ей, как оказалось, очень даже шло. Была это именно Мурка наверняка: и по мордочке было видно, и по надорванному левому уху, и потому, что на имя своё она продолжила отзываться, может, даже и поохотнее. А ещё белая Мурка начала Демьяну на прикроватный коврик странных мышей носить. Трёхлапых и каких-то, что ли, сиреневых. Диковинного, в общем, окраса.

Одного такого мышонка Гришка, старший сынок Семёна и Марьяны, лабораторный работник, унёс втайне, сунув в коробочку из-под мамкиной дефицитной пудры, в своё НИИ. Не давала Гришке покоя домашняя небывальщина, очень хотел он в ней разобраться, потому и в науку пошёл.

На другое после того утро Гришки в кровати к звонку будильника не нашлось, и весь день Марьяна ходила смурная, даже поссорилась с Инной Михайловной по поводу сушки белья на верёвках в кухне, хотя была по природе своей существом неконфликтным.

Гришка объявился три ночи спустя, голубоглазым блондином. И больше ничего странного из дому не тащил, хотя науку не бросил.

Да и на новый облик неожиданный никто не жаловался. Гришка, может, только благодаря ему и нашёл себе жену.

А значило это, что в квартире появилась новая жилица…

Из слива в ванне часто доносилось чавканье. Приглушённое и отдалённое обычно, оно иногда поднималось по трубе, и в такие дни Настёна наотрез отказывалась мыться, поминая с теплотой медный таз, в котором уже не помещалась. У Демьяна была теория, будто то, что чавкает, очень не жалует томатную пасту.

Когда на кухне мылись кастрюли от борща или сковорода из-под тефтелей, чавканье из слива в ванной разве что наружу не вылезало. Инженер Витька такую теорию высмеивал хотя бы просто потому, что эти коммуникации не были связанными: даже генплан дома откуда-то выдрал, пытаясь вразумить чудаковатого соседа.

Дед Демьян, улыбаясь в бороду, попросил любезно указать на плане отмеченную связь между розетками в его, Витькиной, комнате и в часто пустующей Г-образной на другом конце квартиры, а если связи нет, то объяснить, почему стоит Витьке подключить что к питанию, в Г-образной всегда включается напольный торшер.

Вопрос был в целом с подвохом, потому как торшер включался, даже если его вилку на шнуре вовсе из розетки вытащить. Демьян пытался донести, что в их квартире не стоит искать связи на поверхности или там на генплане.

А Настёне добрый дедушка подарил закрутку с томатами, чтобы она перед мытьём пол чайной ложечки в слив клала.

И проблема с чавканьем разрешилась.

Перед тем как должна была въехать Гришкина молодая жена, то есть перед торжественным днём их бракосочетания, в квартире все ходили взбудораженными и всяко старались почву к этому делу подготовить.

Инна Михайловна снова похитила Мишеньку и искупала в тазу. Настёна с вечера ухнула в слив ванны три ложки томатной пасты, и ещё одну — в отверстие раковины.

Марьяша, вместо того чтобы гладить сыновний выходной костюм, почти три часа стояла на табурете перед решёткой вентканала и с кем-то там переглядывалась, стараясь донести мысль о необходимости затаиться хотя бы на время, чтобы человек привык.

Настёнин папа, дядя Вася, скатал в коридоре ковровую дорожку и утащил во двор, где от души отходил выбивалкой на турнике. Надеялся, что хотя бы пара дней пройдёт прежде, чем пыли снова накопится достаточно для того, чтобы со скуки хватать идущих за лодыжки.

Витька смазал кресло-качалку на кухне и все дверные петли маслом. Всяко тише будет ночное блуждание. Хотя с половицами паркета ничего не попишешь.