В доме Соколовых было тихо, Марфа Лукинична готовилась к Пасхе. Вдруг да гос-ти из Москвы от сына пожалуют. Яков Филиппович вышел из пятистенка во всем домаш-нем, староверском и чистом, как и положено в скорбный для Христа день. Длинная белая рубашка косоворотка подпоясана шерстяным тканым пояском со словами молитвы на нем. Через пятистенок прошли в боковую комнату, которую Старик Соколов и называл келейкой. В ней было уютно и строго, ничего лишнего, жарко натоплена лежанка. Сели к столу, за которым Яков Филиппович в досужее время портняжничал. С него было все прибрано, будто к тайной вечере приготовлено. Небо за окнами тоже как бы сумеречно скорбело, жмурилось. Света не зажигали. Сидели в полуоборота друг к другу. Угол стола как бы вклинивался между ними, а досчатая гладость его единила. Яков Филиппович воз-ложил кисти рук на столешницу, вымолвил:
— В день-то такой самый черед и поговорить о благом смиренно. Дом, как и душа твоя, и мысли, и слово, все и должно быть в чистоте. Грехи-то на нас нынешних не только свои, сегодняшние, но и прошлых нас…
Хозяин кельи поглядел испытующе на Дмитрия Данилович. От взгляда его как бы изошли лучики света. Над столом прошло легкое дуновение, овеяв лицо. Яков Филиппо-вич молчаливо кивнул головой, как бы в чем-то с кем-то соглашаясь. Взгляд прижмурен-ных, будто подслеповатых глаз перевел на среднее окно и через него в небесный простор. Три окна кельи сверху и по сторонам были призанавешены льняными занавесками. И они колыхнулись, ровно кто прошел мимо окон… Дмитрий Даниловичу и раньше приходи-лось испытывать какую-то силу, исходившую от Старика Соколова. А тут как бы кто тре-тий был в келье старовера. И этому третьему дано знать, что случиться завтра и произой-дет в другие дни. Яков Филиппович как бы и хотел поведать то, что ему предсказывалось этим третьим, и что увиделось за окном кельи своей.
— Мы ведаем только о том, что своими глазами видим, ухом слышим и руками тро-гаем. Все невидимое, коли оно выявляется возле нас, страх наводит. И ведет нас то ли к добру, то ли ко злу. Недоброму — злые силы потрафляют, а доброму — благие… Меня вот судьба свела с человеком, прозванным затылоглазником. Поди и слышал, отцу-то твоему, Игнатьичу, сказывал… Велено было ему открыться. Но тут же и зарок положен, таиться до поры. — Яков Филиппович прислушался к — себе, поглядел на красный угол, где на полке лежали тяжелые церковные книги. — Время и пришло тебе, Данилыч, узнать то, чего и от-цу твоему высказать не мог. Роду Кориных дано на земле своей жизнь по правде улажи-вать, а мне вот — оберечь вас… Комиссар-то, который с отрядом к нам по зеленых прибыл, наш дом выбрал для постоя. И не совсем, знать, по воле своей… И родители мои с ним сошлись тоже по наречению. За стол садясь, он перед иконой крест клал с поклоном, как в доме нашем было принято. Заповеди Христовы чтил. Первым коммунистом Христа назы-вал. Меня это и соблазнило, и увязался за ним. Батюшке и матушке вроде бы наперекор пошел. Грех был большой, но ведь и апостолы Христовы дома свои покидали, следуя за Учителем… Где только с отрядом не перебывали. Я-то по вере своей без оружия ходил, комиссар меня и не принуждал. В одном городе близ гор больно не спокойно было. И не то чтобы разбойники, а сами власти люд обижали. Туда и прислали нового правителя, а с ним и наш отряд. Пошли слухи, что правитель тот о четырех глазах, затылоглазник, зна-чит. На кого жалобы шли, тех он вызывал к себе, выспрашивал. И если видел, что тот скрытничает, выгораживает себя, оборачивался к нему спиной и на затылке у него при-поднимались волосья, а из-под них показывались красные зенки… Тот уходил и по дороге умирал. Однажды комиссар посылает меня к нему с бумагами. Наказ был от него такой, чтобы я шел… Только что Рождество Христово в отряде справили, и как тут было не бо-яться. Правитель-то от большевиков, и знамо — безбожник… Пришел к нему. Бумаги он отложил, а мне велел сесть рядом. Стал спрашивать, откуда родом. Говорю, а признаться, что старовер, боюсь. Тогда он сам обо мне все сказал. И о батюшке с матушкой, и о дядь-ях, которые в Сибири жили. Предрек, что братья мои и сестры к нам отправятся.
И о Татаровом бугре сказал, что до нашествия татарове был там скит отшельника. Поганые его порушили, а скитника изгнали. С тех пор черный дух там томится и все наше зло для нас же и оберегает. Доколе место то не очиститься праведным трудом, заклятье не снимется. Велел об этом открыться тому, в ком вера сбережется, и ждать, пока видением время для дела не окажется… Вот оно и подходит такое время. Тебя и озарило духом — бу-гор срыть. А мне ныне предсказание о том явлено… Стоим мы с Игнатьичем на берегу Шелекши возле его дубков, а на Татаров бугор затылоглазник вышел. Развел руки в сто-роны и сказал нам одно слово: "гряду"… Я и пробудился от этого слова. Будто и не во сне все было…
