Горяшин и Николай Петрович, тоже причастные к кукурузной компании, без укора себе признали: было такое, куда деться, но по своей воле делали, значит и вины их нет. Даже вот за кордоном, северные соседи, на нашу агитацию клюнули. Пробовали сажать "королеву" на своих клочковатых полях, как и мы, квадратно-гнездовым методом. И будто у них выходило, опять же, не то, что у нас. И начальство, и сам колхозный люд, расколо-лись, как кряжики березовые под колуном, на две половинки: на "кукурузников" и "траво-польщиков". Но… за кого начальство, за теми и верх… Под высмехом себя вчерашних и Саша Жохов оживился: иначе-то, под нажимом, как тебе ослушаться. Александра удив-ленно ухмылялась: своей глупостью хвалятся. И верно, что под властью нечистых живут… Беды лично ни с кем из них не произошло, никто от дурости своей не ослеп, не оглох… Старик Соколов и Дмитрий Данилович своего присутствия при этом разговоре не выказы-вали. Смеяться не над сменным чужим и своим — грешно.
На какое-то время и отвлеклись досужими разговорами от того, за чем скопом сю-да приехали. И как-то странно смолкли, увидя, что трое колхозников стоят в сторонке, от-чужденно взирая на развеселившееся начальство, своих демиургенов.
Сухов первым почувствовал это. Поотошел от Горяшина и Николая Петровича к Дмитрию Даниловичу, сказал участливо.
— Любил покойный Данило Игнатьич, отец ваш, это загадочное поле. Оно, помню вот, по имени его и называлось — Данилово поле. — Помедлил и все с той же чуть заметной грустью и ироничностью спросил уже нынешнего председателя колхоза: — Что бы вам-то, Николай Петрович, не ухватиться за предложение мелиораторов и срыть этот бугор… Мешал он моховским мужикам, в недоброй славе ходил. Так и выкорчевать бы это про-шлое из сознания люда… Будет широкое вольное и плодородное раздолье. Мужики-то ведь об этом и пеклись… Или красоту не решаетесь порушить?.. И то верно, жалковато. Лес. Но вот молвой держится, что место недоброе. Так и внять молве. Попутно и тайну прошлых лет разгадать, есть ведь она…
Дмитрий Данилович заметил, как Николай Петрович мягко сжал губы, пожал пле-чами. Его желание или не желание, что-то делать или не делать, вовсе не при чем. Это уж ясно. И красота для него побоку. Не век ему тут жить. Тайность загадки Татарова бугра, стариковские разговоры и приметы, они тут у каждого как в подпечье сверчок затаились. Что за дело до этого пришлому председателю… От той же Марфы Ручейной или дьяка Акиндия каких только сказов не узнаешь… Но вот если он, председатель колхоза, выска-жет свое согласие с тем, что задумал его заместитель, навлечет на себя недовольство не только Горяшина. Ему и надо исхитряться, чтобы любое начинание исходило от райкома, от партии. Там сидят творители всего — демиургены. Слово это — демиургены, стало ходо-вым. И Сухов его знает. Саша Жохов первым донес Горяшину о том, как тут у них на-чальство величают. Но вот дознался ли, откуда оно изошло… Сухов понимал, что предсе-датель колхоза, не волен что-то самостоятельно решать, но само-то дело делается в колхо-зе. И зачем тогда они все тут — представители от никого. И друг друга побаиваются, чтобы открыто высказаться.
И Старик Соколов, и Дмитрий Данилович, да и Александра тайно опасались за Су-хова. Не больно ладно он это делает, как бы отмахиваясь и от Горяшина. и от Саши Жохо-ва, парторга, через их голову обращаясь и к председателю и к пахарю. Этим и может на-перечить самому делу.
Николай Петрович, зная нрав того же Горяшина, все это не мог не учитывать и хитро отмалчивался. И пахарю, исполнителю дела, тоже лучше помалкивать. Сухов уедет, а Горяшин будет висеть, как петля над головой вечно во всем виноватых колхозных руко-водителей. А парторг, Саша Жохов, демиурген и затылоглазник в одном лице, с обязанно-стью штатного палача, станет эту петлю покачивать… Да и над самим Горяшиным, и над Суховым, та же петля, ее мерно, с особым тактом, и колышут усердники от более высоко-го ранга демиургенов. Все они лукавые слуги завтрашних высоких покойников.