Днем Доминик ходил по букинистам на набережной Конти, на улице Святых отцов и улице Турнон. Конечно, он не такой библиофил, как Барту[145] или Шуман[146], который перехватил у него на днях редкостную книжечку… и тратиться зря не любит… а все-таки к романтикам у него пристрастие. И потом сейчас самое время покупать — букинисты нуждаются в деньгах: они совсем голову потеряли — если придется бежать, что будет с товаром? Вот и сбывают все за полцены. Под вечер Доминик побывал в палате у своих, где к великому неудовольствию увидел Шишри… Шишри рад бы оттереть его и занять предназначенное ему место… Нет, Эдуард этого не сделает… Доминик охотно заглянул бы в совет министров. А маршала, между прочим, все нет и нет. И ничего о нем не слышно. А проявлять чрезмерный интерес к перемещениям французского посла в Испании опасно — пойдут сплетни. Лучше не особенно показывать свою близость к премьеру. В разговорах Доминик продолжал утверждать, что Даладье безусловно должен сохранить настоящий состав кабинета… состав превосходный… не вижу, что в нем менять! — Не видите? — вскипел бородатый детина, социалист, депутат от Лозьера или Тарна, стоявший рядом с ним в зале Лаокоона, где люди собирались кучками и толковали между собой. — Право же, мне вас жаль, Мало; вы слепы, как крот! — Вдобавок и кино теперь закрыты по вечерам, иначе Мало хоть в кино бы пошел, чтобы убить время… А, мадам Клезингер! Как наша больная провела день? — Конечно, не мое дело вмешиваться, господин Мало, но вам бы следовало поскорее положить конец министерскому кризису… это просто изводит нашy больную, буквально изводит… Довольно и без того огорчений. Как вы думаете, Гитлер дойдет до Парижа? — Вот дурища!
В субботу, девятого, на улицу Сен-Доминик явился маршал, все такой же моложавый, румяный, чисто выбритый, в штатском костюме безупречного покроя, белоснежном воротничке, с ясным взором и молодцеватым видом. В тот же день озабоченный Даладье снова вызвал Эррио. Маршал ничего не желал слушать: посадить Эррио министром иностранных дел — значит бросить вызов Риму! Муссолини не выносит Эррио. Маршал считал, что Лавалю надо дать министерство внутренних дел, а Лемери — министерство юстиции. Все, чтобы внушить доверие Италии. Маршал стоял за сближение с Италией. Там не забыли, что Лаваль подписал соглашение с Римом в самый разгар истории с Абиссинией. Да, но ведь Лаваль голосовал в сенате против военных кредитов. Неужели мало одного Монзи, чтобы поладить с дуче? Нечего и говорить, что, устранив Эррио, надо оставить Бонне. Как же быть с социалистами? В кабинете станет еще меньше единства. Все европейские государства будут иметь в нем своих людей. Сторонники выступления против Италии попрежнему оказывали сильный нажим. Принять вариант Петэн — Лаваль значило поставить на этом крест, а Даладье думал оттянуть окончательное решение. Тем более Муссолини и так уже недоволен провалом международной конференции, которую он предлагал.
Десятого — в военное время воскресных дней не существует, Бонне принял Мистлера[147]. Хорошо известно, что председатель комиссии по иностранным делам пользуется большим уважением в итальянских правительственных кругах. Достаточно было одного намека Висконти, который говорил с Мистлером, повидимому, сразу же после его визита на Кэ д’Орсэ, чтобы повергнуть Доминика Мало в полное смятение. Неужели же все опять повисло в воздухе? Должно быть, Ромэн Висконти неверно понял. И сколько времени это может тянуться? Особенно для Раймонды это нестерпимо… Лучше уж ни с кем не встречаться. А то болтают все, что взбредет на ум. Хуже, чем в сумасшедшем доме. И как на зло, у Раймонды опять приступ… это всегда случается с ней по воскресеньям. Клезингерша где-то в пригороде у своих племянников, они упаковывают мебель в ящики, собираются бежать в Периге… И Блаза нет. Перед отъездом в армию он забыл пополнить запас морфия для Раймонды. Где поймать доктора… доктора… не помнишь, как фамилия врача, которого рекомендовал Блаз? Оставь меня в покое!.. Ты же видишь, какие у меня боли! Она зарывается в подушки и кричит в голос. Подожди, я прокипячу шприц. Посмотрим, какая иголка. Гм, не очень тонкая. Доминик обливается пóтом, он боится сделать больно Раймонде, как в прошлый раз. Звонит телефон. А вдруг это Эдуард вызывает меня… Как бы не так, это не Эдуард, а Дэзи Френуа — в сотый раз пристает со своим Гвидо Мессершмидтом, то бишь… Мессерманом!
Одиннадцатого утром маршал опять посетил Даладье. Оттуда он прямо направился на Кэ д’Орсэ. Тут нет ничего особенного. Ведь он же посол. Он обязан явиться к своему министру. В приемной Бонне он встретился с Висконти, очень любезно осведомился, как поживает его дочка, и даже порекомендовал для нее школу в окрестностях Биаррица. Больше он ничего тебе не говорил, Ромэн? В вопросе Мало чувствуется явная тревога, хотя все как будто идет нормально. А ты-то зачем ходил к Бонне? Один родственник Матильды служит во французском институте на Балканах, его хотят отозвать, чтобы взять в армию. Такое идиотство просто недопустимо!..
