Надо понять Лебека. Он не стар, но, как-никак, вот уже скоро двенадцать лет тянется все то же: в любую погоду, дождь ли, ветер ли на дворе — даже без перерыва на лагерный сбор, — поссорился ли он с Мартиной, собралась ли она родить, заболел ли корью ребенок… сами знаете, как в жизни бывает, — все равно он сидит за конторкой перед окошечком, одержимый одной мыслью: как бы кто не подсунул фальшивую бумажку, чек без обеспечения или с подделанной подписью, дрожит, как бы ошибка в подсчете не оказалась для него роковой. Его уж так вышколили сомневаться во всем, быть педантичным до мелочей, всегда требовать оправдательный документ… в конце концов, эта привычка стала неотъемлемой частью его существа, его мировоззрения, нравственного кодекса. Верно, он коммунист. Между нами говоря, для него это своего рода аристократизм. Всякому человеку надо что-то такое придумать, куда уйти от осточертевшей жизни. Одни воображают, будто они неотразимы, другие мнят себя гениями, третьи каждый вечер пересчитывают свои сбережения… если таковые у них имеются. А вот Франсуа Лебека утешает, радует, наполняет его досуги, успокаивает в те минуты, когда клиенты особенно несносны, мысль о том, что он коммунист. Он не совсем такой банковский служащий, как остальные, хотя бы господин Гриво, — тот ушел в филателию, тоже своего рода аристократизм; его, Лебека, он презирает за то, что с ним нельзя поговорить о различных оттенках той или иной серии острова Св. Маврикия; Лебек не разбирается даже — это при его-то политических убеждениях! — в советских марках. Заметьте, я чуть было не вступил в эту организацию, как она называется? Общество друзей СССР… чтобы немножко раньше узнавать о новых выпусках… но они сами ничего не знают! Вот насчет тамошних домен и колхозов, тут я ничего не могу сказать! Почему это я вспомнил вдруг Гриво? Ах, да… по поводу аристократизма… Так вот, аристократизм Франсуа Лебека в том, что он не просто служащий, а служащий-коммунист. Не так уж глупо. Надо признать, что выбрал он неплохо.
Только вот в партийную работу Лебек вносил тот же педантизм, что и в свою банковскую. Педантизм — слово неприятное. Попробуйте вместо него сказать — «свои методы работы», — это звучит уже гораздо лучше. Лебек был прекрасным секретарем ячейки. Точный. Исполнительный. Не считался со временем. Ничего не забывал. Когда некоторые товарищи, — а такие всегда найдутся — придумывали всякие отговорки, уклоняясь от того или иного поручения секции, он терпеливо, как банковским клиентам, втолковывал им, доказывал, что невозможного не существует; если же кто-либо приводил уважительную причину, он просто выполнял работу за него, и все. Только одно дело было ему не по душе: продавать по воскресеньям «Юманите». Ничего не поделаешь, такой грешок за ним водился. Расклеивать объявления, печатать листовки, приходить к людям на дом, дежурить у заводских ворот, пункт за пунктом разъяснять программу партии… все, что угодно. Только не продавать по воскресеньям «Юманите», только не это: надо же хоть раз в неделю поваляться утром в постели! У каждого есть своя слабость.
А теперь, извольте видеть, Маргарита Корвизар. Товарищ Корвизар — ее тоже никак не назовешь пролетарским элементом, какая она есть, такая и есть… никак не назовешь. Она, конечно, искренне считает, что поступает правильно. Но только такому человеку, как Франсуа Лебек, это кажется обидным. Что он — секретарь ячейки или нет? Не то чтобы он чванился своей должностью. Но, как-никак, он секретарь ячейки. Дело не в том, что он любит командовать, изображать из себя начальство. Но раз он секретарь ячейки — значит, его выбрали, его сочли самым подходящим для этих обязанностей, и, во всяком случае, он взял на себя эту должность. Это и есть партийная демократия. Никогда еще не бывало, чтобы кто-нибудь, а тут даже неизвестно кто, допустим, даже кто-нибудь весьма ответственный, обращался так к кому-нибудь из товарищей, отдавал ему распоряжения, указывал… ведь это партийная работа… и вдобавок работа на ротаторе, принадлежащем секции!
