После отъезда Бернадетты, которую артиллеристы, по выражению Барбо, любезно «препроводили» в Каркассон, Сесброн почувствовал себя еще более одиноким. Конечно, у него были книги. В его лачужке, которую поднявшийся ветер, казалось, собирался сокрушить, сквозь свист бури, спешившей передать Средиземному морю привет Атлантики, доносились из-за картонной перегородки громкие стоны старушки, замученной ревматизмом: — Ох, ноги мои! Святые угодники, ноги! — Но Люсьен все же перечитал теоретические труды, которые привез с собой, и, кроме того, ему пришлось проштудировать две-три медицинские книжки, а также «Устав полевой службы», чтобы как-нибудь не попасть впросак… Он велел произвести генеральную уборку в лазарете, что отнюдь не было лишним. Несмотря на протесты Бесьера, он закатил по хорошей порции английской соли тем двум, что маялись животом, а тому, что кашлял, прописал банки. Из эскадрона в лазарет поступил солдат, которого лошадь лягнула в живот; его уложили в постель. Но главное — чтоб выскребли помещение. Бесьер не переставал ворчать. Местный персонал был совершенно потрясен тем, что его заставляют так трудиться.
В игре лучше всего узнаешь людей. Под вечер Сесброн сыграл партию в шары с артиллеристами. Посмотрим, как он себя покажет. Он был неопытный игрок, но играл с увлечением. Он все делал с увлечением. Это была мальчишеская черта его характера. Мегр был плохой игрок и спорил из-за каждого удара; все время приходилось измерять расстояние между шарами травинкой или щепкой… Сравнение было в пользу Люсьена. Он первый прыскал в кулак, угодив шаром совсем не туда, куда надо. Партнер его, правда, был недоволен, но как тут сердиться? При этом Сесброн заметно совершенствовался в игре. Прямо удивительно, какой у него глазомер, у этого доктора.
За обедом Барбо донимал его русскими. Раз дамы нет, значит, можно поговорить о политике… И капитан завел длинный разговор об исконных союзниках Франции, о европейском равновесии… Вы уверены, доктор, что русские выступили бы во время Мюнхена, если бы Бенеш обратился к ним за помощью? Эффект получился совсем иной, чем ожидал Барбо. Но больше всего их удивляло, что коммунист говорит «боши»[224]! Правда, он объяснил, что это у него вырывается невольно.
Из деликатности беседовали о внешней политике, о политике в мировом масштабе и — в чисто теоретическом плане — об упразднении собственности. Простите, мы вовсе не стоим за упразднение собственности… Как? Что вы? Объясните, Сесброн… — Мы стоим за частную собственность, когда она является плодом труда и бережливости. — Они недоверчиво покачивали головой: — Если бы все коммунисты были похожи на вас, доктор…
Но никто даже не заикнулся о решении правительства, которым полны были все газеты, и о полицейских операциях неслыханного масштаба, которые сразу же начались по всей стране.
