— Не все же плакать… Что, братец, совсем с панталыку сбился? То был за большевиков, а теперь… Того и гляди очутишься вместе с господином Даладье в лагере маршала Маннергейма[283]… Так, так! Родина, родина… ты думал, она одна, раз и навсегда дается? А ты сам, Кремер, откуда? Из Польши, из Венгрии? Вот теперь ты — француз! Где добро, где зло? Я уж столько раз менял родину… Был русским, поляком был… сначала на немцев надеялся, потом на французов, на англичан… А теперь, как бы тебе это объяснить? Такого еще со мной никогда не бывало.
Он громко захохотал, потом смех перешел в кашель. Пришлось уложить его на тюфяк. В углах губ проступила розовая пена. Он все твердил: — Родина… родина!.. — Хозяин тюфяка раскричался: — Забирайте его отсюда! Что ж он, так и будет здесь харкать кровью? Это, ведь, зараза, а потом мне ложиться прикажете? Может, и я еще заболею из-за него!
— Да замолчи ты, слушать противно, — сказал Кремер. Он принес белогвардейцу кружку воды и думал при этом: кого я пою водой? Белогвардейца. Выходит, что маршал Маннергейм теперь союзник русским белогвардейцам… Он растолкал теснившихся вокруг тюфяка солдат, чтобы Гавриленко было легче дышать. Присел на тюфяк рядом с ним. Чахоточный весь покрылся болезненным, холодным потом. Кремер колебался с минуту, потом достал из кармана платок и вытер больному виски: — Ну, полегчало тебе? — Украинец ничего не ответил, только закрыл глаза и улыбнулся маленькому сутулому еврею. И подумал: кому я улыбаюсь? Еврею…
— Лежи спокойно, — сказал Кремер, — отдохни как следует. Подожди, вот когда тебе полегче будет… мы поговорим с тобой насчет родины, а? Поговорим насчет родины…
Майор Наплуз был вне себя. Он прошелся по морозу, у него разыгрался зверский аппетит, а господа офицеры опять изволят запаздывать. Нет, видно, придется восстановить систему штрафов. Поверьте слову, зуав этого себе не позволит ни в жизнь. Чтобы зуав, да еще офицер опоздал к обеду — да никогда на свете! Сиври, сбегайте за лейтенантом Готие, какого чорта он там возится. Явился! Наконец-то, чтоб его!.. Дорогой Готие…
— Простите, господин майор, но мне пришлось съездить в Мелен, у нас здесь винтика — и того не достанешь, а ваша машина, как вам известно, нуждается в ремонте.
Майор смягчился. Ватрен уселся на стул, который жалобно заскрипел под ним. Ну и основательная комплекция! В комнату вихрем ворвался капитан Бозир. — Что слышно? — Повидимому, эта война не такая уж неожиданность кое для кого… — начал Бозир, аккуратно засовывая салфетку между второй и третьей пуговицами кителя. — Говорят, Хор Белиша[284], принимая делегацию промышленников или какой-то там ассоциации, презентовавшей Англии двадцать санитарных автомобилей, — так вот, Хор Белиша якобы сказал, что еще не известно, куда эти машины будут направлены… что они, быть может, пригодятся в непредвиденных пунктах, на театрах войны, о которых нам пока еще не известно!..
— Что ж, он не обязательно имел в виду Финляндию, — заметил Пейроне.
— Ну, знаете, — вмешался доктор, — двадцать санитарных машин не спасут финнов. А вы слышали, что пишут: Япония осуждает советскую агрессию.
— Япония? — удивился Сиври. — А как же в таком случае ось?
— Никогда ничего не понимает! — Готие пожал плечами. — Ведь это дипломатия!
— Это уж вы загнули, Готие, — хороша дипломатия! — сказал Пейроне. — Ханко и Або бомбардируют, Выборг горит, Петсамо переходит из рук в руки.
Готие возмутился — опять бобы. И без всякой подливки! А тут еще Пейроне! Небось, три дня тому назад даже не слышал, что есть на свете Выборг или Ханко. Конечно, японцам это не может нравиться, Япония ведь цивилизованная страна, теперь не 1850 год! — Почему 1850 год? — Сиври, Сиври, как вам не стыдно, ведь это каждый школьник знает![285]
— А слышали, что произошло в роте у Блезена? — спросил капитан Местр. На свое счастье, он пришел последним, когда гнев Наплуза уже улегся. — Не слышали, нет? В роте Блезена один русский зарезал другого.
— Как так? — удивился Наплуз. — Теперь они уж между собой дерутся?
— Да… Этот парень, шофер такси, пырнул ножем своего соотечественника… за то, что тот сказал, что русские справятся с Маннергеймом. Нет, раненый не коммунист… просто парень почувствовал, что он прежде всего русский… а тот шофер взбесился и бросился, как бык на красное…
