Вот удивительно! Супруги Комб, родители Мартины, не разразились никакими упреками. Они не ругали зятя, не обзывали его предателем родины и даже выразили желание посылать ему передачу. Предложили взять к себе младшую девочку… Переезжай-ка и ты к нам, Мартина. Но об этом не могло быть и речи: Мартина хотела, чтобы в доме все было в порядке, — может быть, Франсуа вернется. А младшая дочка совсем еще крошка, как же ее отдать? Но тебе ведь будет очень одиноко, а у нас в Нейи ты была бы с матерью, помогала бы ей, сидела бы в писчебумажном магазине. Все это верно. Но Мартина решила работать. Днем за малюткой может присмотреть консьержка, мадам Бернар. Нет, просто удивительно, как это отец Мартины, при его взглядах, не сказал о Франсуа ни одного худого слова… Обоих стариков начинала уже беспокоить непонятная война, в которой не было сражений. Они держали маленькую библиотеку и, случалось, вели беседы со своими абонентами. Некоторые такое опасное иной раз скажут!.. нам из полиции заявлялись: наводили справки. И чего полиция вмешивается! Ей-то какое дело, о чем между собой говорят порядочные люди? Мы ведь не коммунисты. Папа! Ах, верно, извини, дочурка! Да и что ж, в самом деле! Франсуа, в конце концов, имеет право думать, как ему хочется. А в общем, во всем виноваты твои русские… Зачем это им понадобилось воевать с Финляндией? Откровенно говоря, Комбу наплевать на Финляндию, но надо же взвалить на кого-нибудь ответственность за всю нынешнюю тяжелую жизнь, и господин Комб, который меньше всего был похож на революционера, обвинял Россию в том, что она ведет такую же политику, как при Петре Великом, и нисколько не заботится, что будет из-за этого с коммунистами в других странах, например с Франсуа. Мартине не хотелось отвечать старику, уж слишком это было глупо. Лучше не зависеть от них, работать самой. Только где найдешь работу и какую? Надо все-таки искать. И она оставляла колыбельку ребенка у консьержки и отправлялась на поиски. Все время она думала о Франсуа, о жалостном, осунувшемся лице Франсуа и о том, какая странная у него была улыбка, когда его привели на рассвете домой, чтобы при нем произвести обыск. Полицейские пробыли в квартире три часа, все перевернули вверх дном, не позволили им поговорить и без конца задавали вопросы. Но Мартина и Франсуа смотрели друг на друга и вели разговор глазами. Франсуа, родной мой!.. Пусть эти мерзавцы стараются. Ну что они могут найти у Франсуа и Мартины? Забрали с полдюжины книжек, в том числе «Инсургента» Валлеса[291]. Может, им захотелось почитать этот роман? Деньги! Где достать денег, чтоб послать в деревню дочке и бабушке, матери Франсуа… И все-таки, когда сослуживец Франсуа, господин Гриво, пришел в субботу и принес ей в конверте деньги, которые собрали в банке, Мартина отказалась принять эту помощь.
— Нет, уж вы не отказывайтесь, мадам Лебек, — уговаривал ее Гриво. — Мы ведь от чистого сердца… Вот видите, я всегда говорил вашему мужу, что он несправедлив к своим коллегам, — он все возмущался: обыватели, ничего не понимают! Заметьте, я их защищать не хочу… Частенько я и сам-то… Но все-таки у вас, у коммунистов, есть большой недостаток. Вы одним только пролетариатом клянетесь и божитесь. Всё пролетарии да пролетарки. (Не люблю этого слова.) А кто не коммунист, вы того готовы невесть в чем подозревать. Что ж, по-вашему, одни только коммунисты честные люди, а другие все нечестные?
— Да никто этого не говорит, господин Гриво. Поверьте, что я глубоко тронута таким отношением товарищей Франсуа, и когда Франсуа об этом узнает…
— Вы можете сообщаться с ним?
— Нет. Он в одиночке. Но он взял себе адвоката, господина Левина.
Гриво сидел около радио, — в том самом кресле, в которое всегда садился Франсуа, чтобы снять ботинки и надеть домашние туфли. Теперь тут сидел старик-бухгалтер в жилете с цветочками, в пенсне с вырезанными лункой стеклами, с седой щетинистой бородкой. Он поглядывал вокруг с таким видом, как будто хотел сказать: так вот, где жил Лебек… На его лице было написано откровенное, но вовсе не назойливое любопытство. В конверте лежала сумма месячного жалованья Франсуа. Сослуживцы подумали, что…
Мартина сказала, что не может взять деньги, не заработанные ею. Нет, право, никак не может. Господин Гриво очень огорчился: что же он теперь скажет сослуживцам? В какое же положение вы меня ставите!.. Знаете, хорошо было бы как-нибудь сообщить Лебеку, пусть не беспокоится: в банке попрежнему распространяют… вы понимаете, что я хочу сказать? Должно быть, у нас кто-то еще есть… И кроме Сомеза, — разумеется, кроме Сомеза, — все очень тепло говорят о Франсуа.
Гриво все не уходил и так уговаривал, упрашивал Мартину, что она, наконец, сдалась и приняла конверт. Тогда Гриво просиял и заговорил громче, быстрее:
