Мюгетта жила теперь с ними. Странно, но от ее присутствия жизнь казалась еще будничней. Ядвига предупредила на всякий случай, как она это обычно делала: если я запоздаю, обедайте без меня, возможно, что я заночую у Маривонны. У нее в Париже была подруга. Иногда они ходили вместе в театр, и тогда Ядвига возвращалась домой только на следующее утро. Раза три-четыре в год. Она не солгала. Сперва она зашла к Маривонне, но не застала ее.
О чем она думала, пока дожидалась господина Ватрена, который не торопился домой? Ни о чем не думала. Она прислушивалась к охватившему ее душевному смятению. Она взяла книгу. Но читать не стала. Вероятно, было уже около пяти, когда открылась дверь и вошел озабоченный, рассеянный Ватрен, и даже немного удивился, что она не ушла. Правда, почему, почему она не ушла? Теперь ей хотелось убежать. Но она не могла, ее словно приковало к месту, словно заворожило присутствие этого старика. Она несколько раз повторила про себя: старик… И вдруг он заговорил. Нет, не о любви. О политике. О войне. Как все это страшно! О своих сомнениях. О боязни катастрофы. Бог знает о чем. Он был точно сам не свой. Она слушала, слушала его жуткий, фантастический бред… почему он об этом говорит, будто он во всем виноват, будто он заодно с правительством и отвечает за все то грязное и нелепое, что творится втихомолку? Кажется, он только и ждал Ядвигу, чтобы покаяться, чтобы шопотом признаться в том, чего не выскажешь вслух. Что бы он делал, не будь тут Ядвиги? Он сел рядом с ней, положил свою тяжелую руку на спинку ее кресла, расставил ноги и устало опустил другую руку на колено. Ядвига смотрела на пухлую, вялую, словно неживую руку. Как странно, у Вильяма, у мертвого Вильяма вот так же безжизненно повисла рука.
Ватрен говорил. Он никогда еще никому не говорил того, что говорил сейчас ей. Ей, Ядвиге. Нет, даже не Ядвиге. Тому, кто здесь сидел. Не потому, что это женщина. Ему было все равно, перед кем раскрывать свою душу. Возникала какая-то странная, неожиданная близость. Давно, еще когда Люси была жива и у него случались неприятности…
Но тут даже сравнивать нельзя. Он машинально взял ее за руку. Она выдернула руку. Он даже не заметил. Он все говорил. Многое в его словах Ядвига не понимала. Сознавал он это? Во всяком случае, это его как будто не смущало. Она подумала: может быть, вдовцы всегда такие… Она вспомнила господина Жербо, отца Мюгетты, когда тот жил вместе с дочерью в Креси-ан-Бри, между двумя рукавами реки Морен, в укромном домике, окруженный портретами ее покойной сестры… Вдовцы… Но ведь это ничего не объясняло.
— Разве мы виноваты в том, что сейчас творится? — глухим голосом говорил Ватрен. — Конечно, мы это допустили. Пожалуй, был такой момент, когда можно было вмешаться и остановить… а теперь машина завертелась… да и слишком много здесь скрещивается интересов… как тут разобраться? Бельгия… но не она меня сейчас пугает… а их манера по карте распоряжаться всем миром: одну пешку двину в Норвегию, другую в Баку…
О чем это он говорит? Ни за что на свете не решилась бы она задать ему какой-нибудь вопрос. Баку? Ведь это, кажется, на Кавказе. Чего ради он вспомнил о Баку? Этот город не сходит у него с языка. В том, что он говорил, ее особенно поразило одно — как он отзывался о коммунистах. О них Ядвига знала только то, что писали в газетах, и вообще ими не интересовалась. Неужели же адвокат Ватрен хоть в чем-либо может сочувствовать таким людям? Она набралась храбрости и робко прервала его вопросом: так, значит, он за коммунистов? Он пожал плечами и повернулся к ней всем своим грузным телом, потом уставился ей в глаза тяжелым взглядом. — Нет, я не за коммунистов… когда я занимался политикой, я был против них. В департаменте Марна… это были слишком примитивные люди… слишком наивные… они дальше своей газеты ничего не видели. Конечно, не одни коммунисты такие. Я для них буржуа, что говорить! Они видят зло там, где я его не вижу. А затем, все, что они предлагают… кто же спорит?.. Если бы для этого достаточно было мановения волшебной палочки, чего же лучше! Многих из них не останавливает та цена, какой это будет достигнуто, — одних потому, что они себе ее не представляют, других потому, что с их точки зрения все разрушения и бедствия ничто по сравнению с будущим. А я не могу решиться, я слишком ко всему привязан… ко всему, что есть хорошего в нашей жизни, в которой они видят только плохое. — Он вздохнул. Ядвига вздрогнула: а что в жизни хорошего? Она чуть было не задала ему этот вопрос. Он на минуту задумался, и она не решилась нарушить его раздумье. Вдруг он встал и подошел к окну. Смеркалось. Он задернул занавес. И в наступившей сразу темноте раздался его голос: — Разве мы не имеем права быть счастливыми?
