На следующий день они отправились завтракать в ресторан на углу улицы Святых отцов. Погода стояла серенькая, мягкая, по розовой мостовой прохаживались сизые голуби. Стеклянный экран защищал от порывов налетавшего ветра, и на террасе не чувствовалось холода, хотя был конец марта. Зима доживала последние часы. Ядвига как-то притихла от того, что случилось. Трудно было привыкнуть к мысли, что она сидит здесь, рассматривает меню, точно все это в порядке вещей, а рядом — посторонний мужчина, который годится ей в отцы; вот он отставляет судок и берет ее за руку. Она посмотрела на него со всей жестокостью молодости, но как раз его морщины внушили ей доверие. Она подумала: только бы он не прогнал меня! — и заказала студень из телячьей головы.
Он вернулся к своему вчерашнему монологу. Имеем мы право быть счастливыми? Или мы соучастники преступлений, творимых от нашего имени? Если ради защиты наших интересов — вернее, ради того, что они считают нашими интересами! — за тысячи километров от нас будут сеять смерть, бомбить город, жители которого и понятия не имеют о набережной Малакэ, о статуе Вольтера, вот об этих голубях тут на мостовой… Ах, так, у нас война! Значит, это дает нам право сеять войну повсюду, начать бойню… Мы похожи на тех гнусных молодых людей, которые, заполучив от проститутки дурную болезнь, в отместку стараются заразить ею других… Он чуть было так прямо и не выразился, чуть не назвал вещи своими именами, — Ватрен не стеснялся в выражениях, — но, подняв глаза, увидел лицо Ядвиги, ее неопределенные черты, бледные, словно стертые краски и что-то бесконечно детское в глазах. Он подумал: «Ну и свинья же я!» — и совершенно неожиданно для себя самого умилился.
Ядвига между тем начала рассказывать свою жизнь. Где-то в глубине ее сознания шевельнулась мысль, что ему это покажется пошлостью, и в самом деле, что за манера у женщин с первого же раза выкладывать всю подноготную о себе? В этом есть какое-то отсутствие стыдливости. И все-таки Ядвига не замолчала. У нее было такое чувство, словно ее долг ничего не скрывать от этого мужчины, которого она называла не своим любовником, а своей судьбой. Она не видела иного способа связать себя с ним. И она решила тут же рассказать про Вильяма, признаться в Вильяме, чтоб потом уже не возвращаться к нему, чтоб не случилось впоследствии обмолвиться о нем во сне или наяву, чтоб покойник не встал невзначай на пути Ватрена. Надо было распахнуть настежь окна в доме, впустить свет во все свои воспоминания, чтобы не осталось такого уголка, где могли бы вновь гнездиться тьма и одиночество. И теперь ей хотелось сразу, как охапку цветов, бросить к ногам того, кто отныне должен был войти в ее жизнь, все эти постылые, ничем не заполненные годы. Боже мой! А что, если, позавтракав, он посмотрит на часы и скажет: так, хорошенького понемножку, а теперь разойдемся по домам? Нет, надо все рассказать, не утаить ничего: ни болезни отца, ни семейного позора — истории с Ивом… Он молчал, опустив тяжелые веки. Чем-то он похож на жука. Встречаются такие в сентябре. Будь он молод, он бы меня отпугнул. Слишком уж сильный. А вот поглядишь на складки по обе стороны рта, на жилки у висков — и успокоишься. Пусть, если ему угодно, считает меня дурочкой, только бы он мне верил… Да слушает ли он? Он и смотрит как-то мимо меня, сквозь меня. Как странно было сегодня утром, когда я проснулась… Пусть думает обо мне, что хочет! Но я бы просто умерла, если бы мне пришлось вчера возвращаться домой, опять ехать в поезде с синими лампочками…
Он и на самом деле слушал ее только краем уха. Его не занимали истории, которые рассказывала Ядвига, он прислушивался к внутреннему недовольству самим собой. Что ты затеял, старый дурак? В твои-то годы! Ведешь себя, как гимназист или как развратный старикашка. Побежал за первой же юбкой… Посмотрим, что ты запоешь через несколько дней. Счастья захотелось! Нечего сказать, хорош! Сойтись с женщиной — это не такое простое дело, как напиться пьяным, чтобы разогнать тоску. Ну, конечно, ты хорохоришься, уверяешь себя, что развяжешься с ней, как только тебе вздумается. Да посмотри на себя в зеркало, старье ты этакое! Пора цинизма для тебя миновала. Ловеласа из тебя уже не получится. Лучше поставить сразу на этом крест, пока она не поняла, что ты просто старая рухлядь… а то будешь потом скулить. Что же тут хорошего? Право же, лучше самому, не дожидаясь…
Она рассказывала о своем погибшем возлюбленном. Когда к ней привезли его тело… Тут его охватила жалость, он вспомнил тот день, когда в соседней комнате внезапно упала мертвой Люси. Он опять взял руку Ядвиги, похожую на нежную пугливую ракушку.
Она рассказывала. Вдруг по его глазам она поняла, что он заинтересовался чем-то посторонним. Мимо проходили две женщины. Начатая фраза замерла в шуме шагов. Женщины перешли с той стороны, где были ларьки букинистов, и направились к зданию Академии.
— Прости, — сказал Ватрен и встал.
— Эти дамы — твои знакомые?
Она смутилась. Ватрен улыбнулся. — Как сказать… но они подумают, что я умышленно их не узнаю…
