Случись это на несколько дней раньше, он пошел бы к командиру и попросил отпуск. Не беда, что командир узнал бы правду. Все равно, рано или поздно… Робер сказал бы: я свою жену знаю, это, несомненно, ошибка. А в Париже он бы хоть поговорил, с Ватреном поговорил бы, может быть, удалось бы увидеться с ней. Во всяком случае, он вернулся бы с точными сведениями, терзался бы, да хоть не вслепую. А сейчас отпуска отменены. Сейчас — война. Даже для нас, землероек… Узнав об аресте Ивонны, он и думать забыл о себе. Впрочем, за последнее время, с тех пор как их перебросили в Вервен, он преодолел в себе страх. По соседству с КП 9-й армии болтовня на политические темы среди офицеров приобрела смехотворный и тем самым успокоительный характер. Все они были абсолютно уверены, что Корап очистил свой участок от малейших следов коммунизма. А кроме того, теперь Гайяр не был одинок — он мог поговорить с Барбентаном. В самом деле, умный человек. Положительный. А главное, так умел успокоить, ободрить… И потом, беседы с ним рассеивали многие сомнения Гайяра… Слушая Барбентана, Гайяр признавался себе, что, в сущности, не всегда правильно судил о людях его взглядов. Ну, конечно, будь все коммунисты похожи на Армана Барбентана! Но если Барбентан прав… хотя бы в вопросе о патриотизме… это прямо его конек: истинные патриоты — только мы.
Утром 12-го (сегодня Троица[567], заметил Лурмель, надеюсь, нам на головы не свалится слишком много огненных языков!..) Гайяр не выдержал и отправился в Синьи-ле-Пти повидать Барбентана. Конечно, ему было немного страшновато, особенно теперь, когда их непосредственное начальство — эта скотина Мюллер… Каково Барбентану! Может быть, нехорошо, чтобы их видели вместе. Э, все равно! После того, что случилось с Ивонной! И с кем же еще поговорить об Ивонне?
Итак, он заговорил об Ивонне с Барбентаном. В Синьи было два небольших завода, оба литейные, и оба теперь стояли. Роту Блазена разместили в стандартных бараках для рабочих.
Гайяр и Барбентан ушли подальше от своих, чтобы не мозолить глаза, и отправились в самый городок, расположенный повыше, как будто хотели осмотреть местность. Синьи-ле-Пти — это, в сущности, большая площадь с церковью, возвышающейся посредине наподобие крепости, к подножию которой сходятся тесные улочки; но в сторону Бельгии, в северо-западном углу приютился еще целый квартал крестьянских лачуг и одноэтажных кирпичных домишек, где живут служащие таможни, есть там и бистро. Туда они и отправились, тем более что массивный блокгауз на краю городка в направлении Невиль-ле-Жут, неподалеку от границы, был вполне правдоподобной целью прогулки для двух офицеров, которым нечего делать. Автотранспортная часть была расквартирована у местных жителей — по два человека на семью. Барбентан объяснил своему гостю, что до вчерашнего дня в центре Синьи стоял еще один Рабочий полк. А теперь только командир болтался здесь как неприкаянный. У его солдат были винтовки образца 96 года и несколько станковых пулеметов — весь полк на грузовиках отправили в Бельгию, к Филиппвилю… поэтому здесь так безлюдно. — Я получил письмо. Барбентан, голубчик, письмо… — Письмо Ватрена очутилось в руках у Армана… Чего там только не было в этом письме! Ивонна… да… но еще и другая, незнакомая женщина, которая неожиданно проявила столько заботы. И Ватрен, скажите пожалуйста… Барбентан не ожидал ничего подобного от Ватрена… Он сказал Гайяру: — Друг мой, теперь вы сами видите: я был прав — не так уж мы одиноки, как думают! — Слабое утешение для Робера. Ивонна, Ивонна в тюрьме!..
— Понятно, вас это не поражает; для вас это дело обычное, — твердил Гайяр с отчаянием, — ведь вы… — он огляделся и, понизив голос, выговорил: — коммунист. Но я-то не коммунист! Ивонна не коммунистка! Другое дело, если бы мы оба были коммунистами!
Барбентан сдерживал улыбку. Ему не хотелось обидеть товарища… в такую минуту, когда его горе и тревога были вполне естественны. Но это отчаянное отрицание фактов, очевидности доходило до смешного. Это было не впервые — и раньше и в сегодняшнем разговоре, который длился уже больше часа, Гайяр упорно повторял, что он не коммунист и, значит, страдает несправедливо, — а потому Арман остановился, посмотрел на него, как смотрят на чудо природы, и, отметая личные соображения, постарался поднять собеседника до соображений общего характера.
— Постойте, Гайяр, постойте… Вы без конца твердите: я не коммунист…
— Тсс..
Кто-то шел мимо. Местный житель, совершенно безобидный… Арман продолжал с некоторым раздражением: — Без конца твердите: я не коммунист… Но что это значит? Что у вас в кармане нет партийного билета? Вам не хуже, чем мне, известно, что кое для кого этого мало. Для нашего правительства, для всяких мюллеров, для полиции важен не только партийный билет, но и вообще ваши взгляды. Если вы согласны…
— Да я вовсе не со всем согласен!
