Чёрт, а потом я понял нечто более существенное! Я понял, что никакого Советского Союза вовсе нет. Просто это выдумка тех же самых спецслужб, там сейчас много молодых, циничных креативщиков, они и разработали этот проект с несуществующим параллельным Союзом для того, чтобы выявлять неблагонадёжных. Никакого СССР нет, какая на фиг страна всеобщей справедливости, её похоронили в девяносто первом году прошлого века Горбачёв с Ельциным, а я всего лишь идиот, я болен, я позволил развиться в себе этой болезни — и меня изолировали от общества. И правильно сделали, потому что с такими, как я, жить нельзя, опасно просто, я неадекватен и дик, я верю в сказки. Разве может всё это существовать на самом деле: справедливый и великий Союз, в котором орудуют антикоммунистические революционеры? Ну не бред ли?
— Заряды заложил! — крикнул, вбегая в зал, Пончик. — Через пять минут бабахнет. Делаем ноги.
— Всё, братва, отбой! — гаркнул Гарибальди. — Вниз! Живо, живо, живо!
Я выронил из рук молоток и помчался за террористами следом. Бежал последним, в спину меня уже никто не подталкивал. То ли заслужил уважение, то ли просто не до меня было. Второе вероятнее.
Мы успели отъехать всего на пару сотен метров, когда прозвучал взрыв. Был он достаточно скромен и целостности здания не угрожал. Я увидел в окно фургона, как на асфальт просыпался сонм стеклянных брызг.
— Как ситуация? — спросил Гарибальди Негритянку.
— Вроде в норме, — отозвалась та. — Хвоста нет. Через несколько минут сменим транспорт.
Террористы снимали с голов платки. Я тоже с удовольствием освободился от него, и так уже распутавшегося и готового слететь. Встретился глазами с Наташей — взгляд её был усталый, холодный и абсолютно чужой. Это к лучшему. Если бы она пыталась что-то передать им, искать понимания — я бы мог и дрогнуть. А теперь мне будет легче.
Всё, подруга, ты не моя! Отрекаюсь!
Ну что же, господа революционеры, — объявил Гарибальди. — Поздравляю вас с успешно проведённой акцией и объявляю горячую личную благодарность. Поверьте мне, вы внесли ещё один мощный камень в фундамент будущего справедливого демократического мироустройства.
Отец, точнее тот человек, который считался здесь моим отцом, сидел в кресле у телевизора и смотрел выпуск новостей. Шёл репортаж из России.
— Безрадостно тянутся дни в многодетной семье Сергачёвых, что проживают в подмосковном Подольске, — вещал советский корреспондент-межпространственник. — Вот уж и новогодние праздники не за горами, а Елена Дмитриевна, мать четверых детей, что мал мала меньше, ума не приложит, что же собрать на праздничный стол. Алексей, муж Елены, сержант милиции, погиб в прошлом году. Разъярённая толпа пенсионеров, штурмовавшая местное отделение Пенсионного фонда, забила его насмерть булыжниками, пытаясь добиться ответа на законный вопрос: «Доколе пожилому человеку влачить в России нищенское существование?» Ни один из руководителей отделения к пенсионерам не вышел, лишь мужественный сержант Сергачёв честно исполнял свои нелепые обязанности по разделению белой властвующей кости от чёрного трудового мяса. За честность свою и поплатился… И вроде понятен Елене гнев простого человека труда, но не может она найти ответа на вопросы: «За что же отдал свою жизнь её супруг? Кто ответил за его безвременную кончину?» А зима в этом году в Подмосковье суровая. Денег на покупку тёплой зимней одежды для себя и детей у Сергачёвой, бывшей работницы паспортного стола, получившей после гибели мужа инвалидность в связи с обострением сахарного диабета и вынужденной с недавних пор жить на крохотное пособие, нет нисколько. Последние ушли на скромные продукты питания. Вот и приходится Елене перешивать в детскую кацавейку старый коврик, что лет двадцать валялся в прихожей. Авось не схватит малыш воспаление лёгких — ведь гулять и снежками кидаться хочется!..
Услышав, что кто-то вошёл в комнату, отец оглянулся.
— А-а, ты… Видишь, что делается у вас там, в России! Смотрю и сердце разрывается. Как же умудрились правители довести страну до такого плачевного состояния!? Неужели ни капли совести ни у кого не осталось? Ой, Вить, хорошо-то как, что уехал ты оттуда! Как ты там жил — я ума не приложу. Это не жизнь, это камера пыток.
Я усмехнулся.
— Зачётно дурочку лепишь, ветеран хренов, — прошипел, едва сдерживая ярость. — Детишек пожалел, да? А псы твои бешеные, которые смерть сеют на московских улицах, разве они не за это самое борются? Не за то, чтобы здесь такой же кошмар начался, как в России? Чтобы дети с голоду умирали, чтобы матери на луну от отчаяния выли? Ты объясни-ка мне, народный артист, как ты умеешь так органично уживаться под двумя личинами: заслуженного ветерана Освободительных войн и озверевшего главаря террористов.
По мере проговаривания мной этой эмоциональной тирады, лицо Валерия Фёдоровича делалось вытянутым и серым. Глаза округлились, нижняя челюсть отвисла. Он взирал на меня с дичайшим изумлением. Вот ведь сука лицедейская!
