— Ты знаешь, — вставил свои пять копеек Пятачок, — сколько людей по всей Земле погибло в так называемых Освободительных войнах? А точнее, в мировом коммунистическом геноциде? Три миллиарда! Да, брат, именно столько — четверть человечества! Ты нигде, кроме как от нас, не услышишь эту цифру, но она верна. Три миллиарда, большинство которых были обыкновенными мирными жителями, за просто так были уничтожены. Ядерным, химическим, бактериологическим оружием — коммуняки не выбирали средств и методов. А сколько было расстреляно, сожжено, сгнило в концлагерях! Тебя не смущает эта цифра, а? Ты готов смириться с ней? Ложиться по вечерам и просыпаться по утрам без малейших душевных колебаний? Есть свой бесплатный завтрак, который бесплатным стал только потому, что пропитался кровью всех невинно убиенных людей, посещать свою замечательную работу, смотреть замечательное и напрочь лживое телевидение?
— Ты же честный человек, Витя! — это заговорила Наташа. — Ты не сможешь жить с этим.
— Почему же? — возразил я. — Все эти миллиарды — это были сомневающиеся люди с гнилым нутром. Они совершили грех, впустив под кожу капиталистическую заразу, и за это их покарали. Сомневающимся нет места в коммунизме.
— Ты порешь чушь, — продолжала Наталья сверлить меня похмельным взором, — и прекрасно это понимаешь. А как же дети, скажи мне? Грудные, невинные дети. Они тоже совершили грех? Они, которые ещё ничего не понимали в этой жизни. У нас есть архив фотографий, на которых изображены жертвы коммунизма. Смотри! — она рывком развернула ко мне ноутбук, который лежал на ближайшем к ней сиденье. Присмотревшись, на экране можно было разглядеть какую-то мутную фотографию, по всей видимости мёртвого ребёнка. Коммунисты ли убили его, или кто-то другой, по фотографии понять было невозможно. — Знал бы ты, сколько погибло детей! Ты хочешь, чтобы и твоего ребёнка убили ради каких-то лживых идей? Они просто жить хотели, радоваться солнцу и речной волне, но пришли беспощадные дяди с мечтами о светлом будущем любой ценой и превратили их в исковерканные трупики. Ты хочешь, чтобы и нашего с тобой ребёнка сожгли в коммунистическом концлагере?
— Слава богу и компартии, у нас с тобой нет детей, — пытался я отбиваться, хотя, признаюсь, их коллективный напор несколько сбивал с колеи. Ну правильно, если тебя грузят в три рыла, нелегко устоять.
— Можешь считать, что есть, — ответила она, подарив мне пронзительную вспышку неистовых глаз. — Я беременна.
Я помолчал. Потом, всё ещё пытаясь быть последовательным и цельным, произнёс:
— Ну хорошо. Это неожиданно, ты должна была сообщить мне, но раз так… Почему ты думаешь, что этого ребёнка кто-то будет уничтожать? Он проживёт счастливую, гармоничную жизнь в самом справедливом общественном устройстве. Никто не будет его эксплуатировать, он получит бесплатное образование, устроится на хорошую работу. На той стороне, в России, и мечтать не приходится о тех завоеваниях, которые есть здесь.
— Ребёнок революционерки — это клеймо на всю жизнь, — ответил мне Гарибальди. — Его никогда не оставят в покое. Если ты хочешь, чтобы он был счастлив, то должен бороться с нами против коммунистического ига. Впрочем, ты и так будешь бороться, потому что я не ошибаюсь в людях. Я слишком хорошо знаю тебя. Слишком хорошо. Революционная кровь всё равно вскипит в тебе.
— Подъезжаем! — бросила с водительского места Вика.
Все пришли в движение. Повязали на головы белые платки, обмотались ими так, что видны остались лишь глаза, схватились за автоматы.
— Держи, Сидень! — кинул мне платок Пятачок.
Сидень! Значит, вот какое здесь у меня погоняло. Абстрактно как-то.
— Автомат пока не получишь, — объявил Гарибальди. — Потому что сомнения на твой счёт имеются. Придётся доказать, что ты настоящий революционер.
— Надевай, надевай! — помахал на меня автоматом Пятачок. — Это в твоих интересах.
Нехотя я закинул платок на голову и неумело обвязался им. Наталья поморщилась и потянулась ко мне помогать. Даже с ее помощью платок сидел на голове коряво.
— Борис? — обратился я к Пятачку. — Тебя ведь так здесь зовут?
Он отрицательно мотнул головой.
— Игорь.
А-а… Значит не совпадает.
— А прозвище, если не секрет?
— Пончик, — ответил за него Гарибальди.
Ну, это близко.
— Вика Белоснежка? — кивнул я на сидевшую за рулём красавицу.
— Вика Негритянка.
— Негритянка?
— Это ирония, братан.
— Понятно. А ты Антон?
— Точно! — отозвался тот.
— Гарибальди?
— В десятку! — все, кроме самого Гарибальди, покосились на меня с удивлением.
— Похоже, мы хорошо знали друг друга в России, а? — спросил он, странно взирая на меня.
— Да, — я решил не лукавить, — мы были друзьями.
— Революционная кровь! — подмигнул он. — Нам ещё сражаться и сражаться вместе.
— Нет, на той стороне нам уже определённо не сражаться. Ты там умер. Причём очень глупо.
Он усмехнулся.
— Бывает.
Фургон останавливался.
— Да и на этой не сражаться… — добавил я.
— Готовность десять секунд! — объявил Гарибальди.
Все замерли в напряжённом ожидании.
— Скажи, как по-твоему, я был там хорошим человеком? — сверля меня глазами сквозь прорези в ткани, спросил Антон.
