Человечеству навязали гуманизм как одну из установок покорности. Смирись, и не смей противиться окружающему: мир поделён и продан, тебе отвели жалкую юдоль, паши на власть придержащих и пытайся отыскать в своём униженном состоянии позитив. Подавляющее большинство этим и занимается. Но только не я.
Когда сталкиваются идеи, кровь неизбежна. Захватчики-варвары, разрушившие в этой реальности Советский Союз, привили нашим отцам стыд за своё прошлое. Они щедро прививают его и нам. Они от души смеются над фразой «Железной хваткой загоним человечество в рай!» Но как же ещё слабого, ничтожного человека можно привести к счастью? Абсолютная свобода означает для него только одно: саморазрушение. Именно это мы и видим сейчас: человек разрушается, его уже нет, по сути. Остались только какие-то очертания людей, фантомы. Капитализм — это программа по уничтожению человеческой расы. Вопрос стоит в выживании, только так. Либо человечество сохранит себя, либо окончательно исчезнет. Тот, кто не понимает этого — преступник.
Поэтому величайший грех и непростительная слабость задумываться о жизни презренных врагов, когда на повестке дня такой вселенский вопрос. Во имя человека надо лишить себя всего человеческого. Подчиниться вражеской идее — значит, погибнуть. Надо переступать через смерть. Ты враг, ты препятствие, ты должен исчезнуть. В конечном счёте, это исключительно в твоих интересах.
Когда была открыта параллельная вселенная с существующим в нём Советским Союзом, бороться мне стало гораздо легче. И врагов убивать легче. Потому что я окончательно уяснил то, что и раньше приходило ко мне какими-то непроявленными образами: смерти нет.
Я убеждённый материалист, а это самое сильное, самое верное и самое жизнеутверждающее из учений. Человек после смерти не исчезает, его сущность вечна, он продолжает жить в других плоскостях измерений, в других реальностях и формах. Понятие жизни в них радикально отличается от того, что мы понимаем под жизнью здесь: она может быть недвижима, бестрепетна, её и представить невозможно ограниченным человеческим сознанием. Жизнь в качестве предмета, жизнь в качестве бесформенности, жизнь в плазме и влаге, жизнь в вакууме. Она везде, потому что мироздание, имеющее в собственных запасниках реальность с Советским Союзом, прекрасно, величественно и всеобъемлюще. Оно не даст пропасть никому. И вам, гадкие враги тоже. Счастливого вам существования в изысканном измерении пустоты.
— Ты, гандон штопанный! — вопил в трубку Брынза. — Ты хочешь, чтобы мы тебя под трибунал отдали?
— Шифруйся, придурок! — ничего ещё не понимая, но моментально заведясь от его тона, ответил я. — Нас могут слушать.
— Да похеру мне, кто там нас может слушать! — нарушая все правила безопасности, продолжал он орать. — Это что, лично против меня выпад? Я тебе навстречу не пошёл, и ты решил мне отомстить, да?
— Да о чём базар ваще! — возмутился я. — В чём дело?
— Бля, дурачка не валяй, хитрожопый! Ты не представляешь, что я с тобой сделать могу.
Вот угрозы я не перевариваю. На угрозы, какими бы они ни были, я моментально отвечаю упреждающим ударом.
— Ты охренел, ублюдок! — заорал ему в ответ. — Что ты сделать мне можешь, гнида? Кто ты такой?
Девчонки взирали на меня обеспокоено. Мы стояли посреди улицы, прохожие тоже начинали на меня оглядываться.
— Солярий! — выдал он мне истеричный вопль. — Какого хрена ты солярий спиздил? Скажешь, не знал, что это моего дядьки точка? А?
Так вот оно в чём дело! Оказывается, мы лично по Брынзе нанесли удар. Блин, а это зачётно! Я же так и подумал: меня сам коммунистический ангел туда послал.
— Да откуда мы знали, нэпман долбанный? В первый попавшийся салон ввалились. Не было у нас времени выбирать.
Ужас, по открытой связи приговор себе наговариваю! Вот так большие-пребольшие провалы и происходят. Остаётся надеяться лишь на то, что капиталюгам в лом будет все переговоры по сотовым разбирать. Если это вообще физически возможно. Хотя Костиков утверждает, что возможно: по ключевым словам, по каким-то кодам.
— В Москве тысячи фитнес-центров, а вы именно в наш завалились? И всё случайно… Чё ты мне лепишь тут?
— Я не пойму, что тебе до этого солярия, если он дядин? А, клоун? Насри ты на него и расслабься.
— Это на тебя я насру. Вот тогда расслаблюсь.
— Придурок, ты думаешь, в Политбюро кто-то всерьёз твои предъявы будет рассматривать? Да тебя выкинут на хер из Комитета. Ты, оказывается, агент капиталистический, а не боец.
— Да ни хрена ты не знаешь про Политбюро! — продолжал негодовать, хотя уже и не столь эмоционально Брынза. — Ни хрена!
Но, видимо, мои доводы всё же охладили его. Должно быть, Брынза представил, как он об этом происшествии будет в Политбюро докладывать и наказания для меня требовать, и понял, что не срастается у него мотивация.
— Короче, — уже вроде как взяв себя в руки, официальным тоном сообщал он мне, — ситуация будет рассмотрена на самом высоком уровне. Меры тоже будут приняты. Готовься к худшему.
— Это ты к худшему готовься, предатель!
