— Милостивые государи! Скажите ради бога, кто и где готовил вас в революционеры? Что за двоечники это были, хочу я узнать! Ей-богу, я такой несуразности никогда не слышал! Вы думаете, я перемещусь сюда со всеми своими бесценными исследованиями и буду просто так хранить их в ящике стола? А если даже и переместился бы с ними, то местные особисты не отобрали бы их у меня для своих нужд, а? Вы что же, полагаете, что всё вот так прямо как в кино и бывает: раз, щёлкнул пальцами и тут же машина времени появилась? Ой, позабавили вы меня, ребята! Давно никто так не забавил. Вы скажите хоть, как ваша организация называется, буду знать, где такие бестолочи водятся.
Я перевёл взгляд на девчонок. Те сидели насупившись, ожидая моего сигнала.
— Господин не желает идти на сотрудничество, — объявил я. — Аргументы исчерпаны. Приступаем к силовой части.
Тут же Кислая с Белоснежкой вскочили с дивана, метнулись к профессору, сбросили его с табурета и шмякнули лицом об пол. Каждая сжимала вывернутую за спину руку. Всё было проделано стремительно и точно. Наши девчонки — они такие: любо-дорого на них посмотреть.
Иващенко слабо, бессильно пытался сопротивляться. Задрав подбородок, он презрительно и скорбно уставился на меня.
— Глупцы, — слетело с его губ. — Обманутые революционной романтикой сосунки. Вы не представляете, каким горьким будет ваше разочарование.
Я достал ствол и глушитель.
— Смотри, дядя! — показал ему. — Вот сейчас я прикручу эту трубку к пистолету. Это глушитель. Прикручу, и буду отстреливать тебе по пальцу. Патронов у меня хватит, будь уверен. Я ожидаю, что ты покажешь нам истинную стойкость и геройство.
— Да делайте что хотите, подлецы! Сопляки сраные! Всю жизнь таких идиотов ненавидел.
Вот все так говорят поначалу. Пока нет боли, мук нет пока. А как они приходят — другой базар начинается.
— С какой начнём? — присел я перед ним на корточки. — С правой, с левой? Так и быть, с левой. Оцени, какие мы гуманисты. Если ты не будешь слишком долго артачиться, то ещё сможешь пользоваться правой рукой. Жопу подтирать или формулы записывать. У тебя ведь правая рабочая? Сейчас ты поймёшь, что это многого стоит.
Кислая прижимала руку профессора к полу и инстинктивно воротила голову в сторону — чтобы в лицо не отлетела гильза. Иващенко глухо рычал и сжимал ладони в кулаки.
— Разожми кулачок, будь другом, — говорил я. — Я же не варвар какой-то, чтобы сразу тебе всю ладонь дырявить.
Покрасневший от натуги, пытающийся вырваться бородач просьбам не внемлил. Кулаки продолжали оставаться сжатыми.
— Ну, как хочешь, — рассердился я. — Пеняй на себя.
И выстрелил. Мужик взвыл, затрясся, закудахтал словно курица. Знаю, что больно, знаю. А ты чего хотел? Прилетел тут из запределья и думал свои порядки навести? Ну так готовым надо было быть. Ко всему.
— Что? — нагнулся я к нему. — Где, говоришь, записи лежат? Не слышу, повтори.
Как ни странно, этот вопрос вызвал в профессоре прилив сил. Такое бывает: даже самое последнее ссыкло способно на бессмысленное геройство.
— Ничего вы от меня не получите! — шипел он. Весь подбородок в слюнях — фу, как неприятно! А ещё интеллигент. — Хуй вам на подносе, гопники!
Я усмехнулся и окинул взглядом девчонок. Они напряжённо сопели. Сдерживать эту тушу было всё же непросто. Сейчас я, красавицы, потерпите.
— Ага, значит, что-то у тебя всё же есть! Да, дядя? Раз ничё мы не получим. А может, подумаешь всё-таки? Пораскинь мозгами, мы ведь на самом деле не такие уж плохие кандидаты для обладания твоими секретами.
— А мне костёр не страшен, пусть со мною умрёт, — зашептал вдруг бородач, словно молитву, строки из стихотворения Стивенсона в русском переводе Маршака, я-то у дяденьки Самуила Яковлевича их все наизусть знал, — моя святая тайна, мой вересковый мёд.
— Вон оно как! — воскликнул я. — Уважаю. Но ничего с собой поделать не могу.
Я прицелился, на этот раз в правую руку и снова выстрелил. Последовал вой, более громкий, чем в первый раз, рык, судороги и брейкданс. Я вдруг понял, что надо было заклеить мужику рот. Потому что ничто не мешало завопить ему дурью на всю улицу. Возможно, именно так он уже и вопил, но в запале момента я не мог оценить громкость его криков.
— Ты взяла?! — заглянул в глаза Наталье. — Скотч взяла?
Она торопливо закивала и, как могла, повернулась ко мне бочком, чтобы я вытащил рулон скотча из кармана пиджачка. Я достал его, несколько секунд нервно отыскивал ногтями начало ленты, нашёл наконец и почти уже лихорадочно, так как Иващенко стонал всё громче, да и не стон уже это был, а настоящий крик, обмотал ему ленту вокруг головы, залепив ей рот. Тут же поймал себя на ощущении, что теряю над собой контроль. Постарался успокоиться. Крики из залепленного профессорского рта уже не доносились, раздавалось лишь глухое урчание, но это ладно. Его народ не услышит.
Хотя я зря парился, конечно. Кто сейчас и к кому поспешит на подмогу? Убивай — не хочу, ори сколько влезет, никому ни до кого нет дела.
