— Вот видишь, — пожурил я мужика. — Теперь ты уже не сможешь писать. Ни правой, ни левой. И жопу подтирать не сможешь. И даже пенис поддерживать при мочеиспускании. Не заботишься ты о себе, однако. Не понимаю я тебя. Оно тебе надо, вот всё это — инвалидность, постоянная депрессия, гнетущее сожаление, что всё могло быть иначе, лучше как-то? Надо, а? Ты мазохист что ли, дядя? Хотя какая инвалидность, о чём это я. Раз пошла такая пьянка, мы ведь живым тебя не выпустим.
Я приподнялся.
— На спину его переверните, — приказал девкам. — Вот про пенис вспомнил, — продолжил беседовать с ним, — и тут же мысль возникла отстрелить его тебе. Может, это вразумит тебя немного. Мужик без члена — это всё же не мужик.
Иващенко вертелся юлой, задирал ноги и пытался достать ими до моего лица. Каратэка, блин! В Союзе нахватался что ль? Неужели там снова каратэ разрешили?
Пришлось присесть ему на ноги. Я не шибко тяжёлый, но чуток придавил его к полу. Туша зафиксировалась. Я навёл пистолет на область паха.
— Блин, знал бы ты, как мне неприятно это делать, — прищурился я, прицеливаясь. — Смешной человек, ты говорил, что в рай сбежал. Бог ты мой, до какой же степени надо быть тупым, чтобы так думать! Кому ещё придёт в голову назвать эту помойку раем. Ты, может, не знал, но я должен раскрыть тебе глаза: это ад, дядя!
Иващенко вдруг яростно затряс головой. Взад-вперёд, взад-вперёд. И больше не вырывался. Я согласен, мол, я на всё согласен!
Да неужели?
Я освободил ему от скотча рот.
— В спальне, — прохрипев, забулькал он полным слюнями и соплями ртом. — Под кроватью чемодан. Там всего две тетради, очень бегло, поверхностно. Вы не разберёте, наверное. Это всё, что у меня есть. Клянусь, больше ничего!
— Вот, уже лучше! Лучше!
Я потрепал его по голове и рванул в спальню. Чемодан и в самом деле нашёлся под кроватью, небольшой такой, светлый, пижонский какой-то. Стопудово советский, потому что кто сейчас в России с чемоданами ходит? О них уже и забыли.
Ключей не потребовалось: замок здесь имелся, но не был застёгнут. А, скорее всего, и вовсе сломан. Внутри валялось нечто занятное — книги, журналы, все советские, ещё нестарые, двадцать третий — двадцать чётвёртый годы. Я даже принялся один из них листать и жадно вглядываться в фотографии советской действительности. Настоящие фотографии настоящей советской действительности. О, они отличались от наших! Позами изображённых на них людей, выражением лиц — какие-то более скованные, более нелепые, в отличие от того, что можно было увидеть в журналах здесь. Но в этой нелепости присутствовала милая и обезоруживающая доверчивость. Ну, и глаза! Совершенно другие глаза! Или мне это просто чудится?
А вот одежда, как ни странно, отличалась мало. Будь у меня время, я бы вгляделся в фотографии пристальнее и наверняка бы обнаружил какие-то отличия, но не сейчас же этим заниматься. Я свернул несколько журналов, штуки три в трубочку, затолкал их во внутренний карман куртки — потом заценю — и продолжил ворошить советский журнальный эксклюзив.
Тетради нашлись наконец. Почти школьные, тоненькие такие, они неприметно покоились среди журналов и никак не желали менять владельца. Вроде и не наткнуться на них невозможно, но перевернуть эту кипу пришлось не раз, прежде чем они всплыли. Я даже успел подумать, что Иващенко меня наколол.
В тетрадях имелись некие записи. Беглый, совершенно неразборчивый почерк, ряды формул и вычислений. Ладно, хорошо! Это для меня филькина грамота, а Костиков разберётся. Должен! А не то и у него яйца придётся отстреливать. Шутка.
— Вы хороший поступок совершили, Василий Павлович! — вернулся я с тетрадями в зал. — Вы честный советский человек и настоящий гражданин. Советский, несмотря на то, что желаете отречься от своей Родины! Объявляю вам нашу благодарность.
Иващенко, всё так же прижатый к полу девчонками, болезненно щурился на меня.
— На живот его! — кивнул я девкам.
Они ловко перевернули бородача. Я обошёл их, пригнулся с вытянутой рукой, в которой покоился пистолет, к его голове и без малейших пауз выпустил ему в затылок три пули. Он даже выдохнуть не успел.
— Ой, мамочка! — вскрикнула Белоснежка, отпуская мужика и отскакивая в сторону.
Кислая держалась, хотя выражение лица полностью оправдывало сейчас её погоняло. Вот вечно это гнусное бабское сожаление проклюнется! Кого угодно пожалеть готовы, хоть самого Гитлера. Ладно, вы ещё научитесь ненавидеть по-настоящему.
— Сфотографировать его надо, — сказал я.
— Зачем? — вскинула на меня глаза Вика.
— В интернете выложим фотографию. Пусть другим неповадно будет. Кислая, найди-ка листок бумаги с фломастером. Только осторожнее с отпечатками!
Наталья не трогалась.
— Ну чё окаменела?
— Может, не надо? — буркнула она. — Слишком жестоко это.
— Бля, ты учить ещё меня будешь! Выполнять приказ!
