Едва закончилась закачка «Клятвы», как тут же раздачу закрыли. Я ещё собирался посидировать, но фиг там. В каментах на странице с раздачей тут же пошёл поток возмущений: «Хде Сталин?», «Верните батю, сцуки!», «Пятнадцати метров не хватило!» А какой-то Aloiz цинично написал: «Отбой, пацаны. А то сейчас по хатам наряды вышлю». То ли шутник интернетовский, то ли на самом деле копираст. Такое возможно: сидит чувак на ночном дежурстве, разжалобился, пропустил раздачу. А как себе качнул, отрубил.
Укладываясь спать, я вдруг подумал, что в тихой радости последних дней присутствует странная горечь. Словно за ними должно наступить нечто отчаянное, яростное и трагичное. Этот образ неизбежного и тревожного будущего был так силён, что у меня в очередной раз заныло в сердце. И с чего бы это вдруг? Проклиная свой предательский организм, я вскочил с постели и принялся шарить в материнских лекарствах, что в многочисленных упаковках заполняли две боковые полки холодильника. Снотворное нашлось и даже неожиданно быстро подействовало.
День Победы я как-то не шибко жалую. Точнее то, во что его превратили, весь этот пафосный макабр. Я знал немало ребят-леваков, которые искренне его праздновали. Вроде того, что «Ну и пусть капиталюги его себе присвоили, а у нас он останется другим, особенным, своим». Но я же видел: никаким особенным он у них не становился. Такая же лживая в дурном своём пафосе пьянка. «За отцов, за дедов, которые были сильными и правильными»! Вот это меня особенно злило: долбанные отцы и деды с лёгкостью, практически без сопротивления просрали все свои великие завоевания. В кратчайший срок. Разве они сильные и правильные? Разве ими можно восхищаться? Нет уж, если политтехнологам капитала удалось День Победы присвоить себе, заставить работать в своих интересах, то у него сейчас дурная аура. Он не помощник нам в нашей борьбе.
На военный парад, что традиционно отгремел по Красной площади, разумеется, не пошёл. Он слишком рано начинался, я в десять утра ещё сны смотрел. В принципе, неплохо бы на Красной площади, где ещё совсем недавно куролесили, появиться, освежить воспоминания, но вставать ради этого и невыспавшимся туда тащиться — нет, увольте.
А вот на Воробьевы горы, где ближе к вечеру единоросы замутили митинг вперемежку с концертом, всё же выбрался. Тоже не горел желанием, но слишком уж скучно стало. И дома сидеть не хотелось, и по району шататься в лом.
Погода радовала — солнце, тепло — и лиц столько вокруг улыбающихся, вполне счастливых. Смеющиеся девчонки с воздушными шариками; стройные и возвышенно задумчивые ребята-старшеклассники, несущие гвоздики; неторопливые пенсионеры с пронзительной сединой. Везде баннеры, плакаты, цветочные композиции с цифрой 80. Аж чувство стыда где-то в глубине всплыло за то, что я борюсь с теми, кто так мудро и по-доброму собрал всех этих людей сегодня вместе. Пожалуй, я День Победы ещё и поэтому не люблю: за то, что он рождает во мне ложные эмоции и принуждает смиряться с окружающей действительностью. А смиряться ни в коем случае нельзя!
Митинг был в разгаре. В перерывах между выступлениями народных ансамблей, детских хоров и бесталанных поп-звёзд к микрофону выходил разный чиновничий и предпринимательский сброд. Депутаты Государственной Думы, министры, владельцы заводов. Все поздравляли публику со светлым праздником, махали российскими флажками, грозили кулачками каким-то нехорошим личностям за бугром и отщепенцам внутри страны, которые «ещё не усмирили свою клокочущую ненависть к Свободе и нашим завоеваниям», и призывали народ «к единству и примирению». Удивительно бодренькие ветераны, каждый шаг которых сопровождался бряцаньем многочисленных медалей, вторили государственным и промышленным мужам.
Рамзан Кадыров, мэр Москвы, говорил недолго, но на удивление складно. Вкратце отчитался о социальных завоеваниях последних месяцев, построенных дорогах и жилье. Пожелал ветеранам придти в добром здравии на митинг в честь столетия Великой Победы. Заверил молодежь в успешном и сытом будущем. Самое интересное прозвучало в конце.
— А сейчас, кунаки мои дорогие, — объявил он, — позвольте дать слово послу Советского Союза в Российской Федерации Кузь… — забыл он фамилию и завертел головой по сторонам. Подбежавший чувачок с папочкой в руках нашептал ему правильный вариант: — Да, Кузьмичёву Анатолию Ивановичу. Дорогой гость наш, прямо с того света. Поаплодируем братскому советскому дипломату!
Я аж вздрогнул. Посла видел как-то раз по телевизору, он там брякнул два слова в камеру. И всё. Больше никогда и нигде его не показывали. Он вообще считался личностью мистической, многие и не верили в его существование. О том, чтобы где-то публично выступать, да ещё прямо так, под открытым небом, раньше и речи быть не могло. Видать, у Советов что-то поменялось в дипломатической стратегии.
