Я не мог сдерживать себя и время от времени начинал плакать. И это я, начисто лишённый сентиментальности человек! Вот барахтаешься всю жизнь в говне без малейшей надежды на просвет, на робкий лучик солнца, а тут вдруг раз — и всё изменилось. Сказка наступила! Не надо никого ненавидеть, не надо ни с кем сражаться, не надо накапливать в сердце злобу и скорбь — это не из этого мира. Надо просто идти по жизни с открытой душой и радоваться каждой прожитой минуте, ибо все они — счастье. Хватит ли у меня сил на это, смогу ли я расстаться с прошлым?
Как я понял, руководство этого заведения против моей скорой выписки не возражало. В тот же день ради меня собрали специальное совещание, на котором мне предстояло пройти краткий инструктаж по поведению и прочим нюансам жизни в СССР. Меня пригласили в просторный зал, где я увидел комиссию, численностью идентичную той, что отправляла меня из России — пять человек: уже знакомых мне доктора, российского посла и руководителя советского миграционного центра, точное название которого я не знал, да и не пытался узнать. Плюс некая женщина, на столе перед ней лежало несколько папок, одной из которых была та, что прилетела со мной из России. Плюс худощавый человек с редкими волосами на голове, по цепкому взгляду которого я определил, что он представляет какую-то спецслужбу. Так оно и оказалось: человек — фамилия его оказалась Горбунов — был полковником Комитета Государственной Безопасности и курировал переселенцев из России. Женщина же, чья фамилия, как и фамилии остальных присутствующих, тут же выветрились из моей головы, работала в советском собесе.
— Значит, здоровы? — поинтересовался директор центра. — Горите желанием выписаться?
Я утвердительно закивал.
— А что медицина думает? — обратился он к доктору.
— Молодой, крепкий организм, — ответил тот. — Никаких нарушений не выявлено. Я не возражаю.
— Ну что же, — сказал директор, — можно завтра утром вас отпустить. Только, разумеется, пригласить родственников. Ну, и закончить со всеми формальностями. Как у нас с формальностями? — повернулся он к женщине из собеса.
— С окончательным введением новоприбывшего гражданина в базу данных в любом случае придётся пару недель подождать, — ответила она. — Электронная карточка учёта на него не готова, тут есть ряд вопросов. Но мы не возражаем, если он выпишется. У родственников всё-таки будет жить, не сам по себе.
— С чем связаны эти нерешённые вопросы?
— Прежде всего, с определением имени гражданина. Игорь Михайлович, — взглянула она на гэбиста Горбунова, — рассказал, что это не вполне обычный случай миграции, тут не совсем понятно, как оформлять гражданина.
— Имени? — удивился я. — Мне что, дадут другое имя?
В разговор вступил Горбунов.
— Я сейчас всё поясню, — начал он, обращаясь в первую очередь ко мне. — Дело в том, что имеется один момент, на который вам, Виталий Валерьевич, необходимо обратить внимание. Ваши родственники изъявили желание — причём изъявили горячо, настойчиво — принять вас в свою семью во многом по причине того, что их настоящий сын, то есть ваш двойник в этом мире, некоторое время назад умер. Я не хочу сказать, что это основная причина, они ответственные советские люди и, вполне возможно, приняли бы вас в любом случае. Но всё-таки вам необходимо иметь в виду, что вы как бы займёте здесь место другого человека.
— Что с ним произошло? — спросил я. — Отчего он умер?
— Автомобильная катастрофа, — быстро и чётко ответил Горбунов. — Да, несчастный случай, горе для семьи. Я сейчас не собираюсь обсуждать с вами психологические аспекты вашей будущей жизни со своими родственниками, это не моё дело, хотя вам стоит принять их во внимание. Здесь в большей степени вопрос состоит в другом. Дело в том, что у вашего, скажем так, аналога в советской действительности, было другое имя. Его звали Виктор Валерьевич Сидельников.
Сидельников, ого! Значит здесь мне, то есть ему, дали фамилию отца. И Виктор… Впрочем, помнится, мать что-то говорила о том, как она выбирала между двух имён — Виталием и Виктором. Видать, там выбрала Виталия, а здесь Виктора.
— И вот перед нами встала проблема, — продолжал гэбист, который, надо сказать, вызывал у меня симпатию и своим внешним видом, и манерой говорить. — Ну, не то, чтобы проблема, а так, проблемочка, которую решать вам. Как вас оформлять здесь: как Виталия Шаталина, или как Виктора Сидельникова? В любом случае, как бы мы вас не оформили, вы станете полноценным советским гражданином, но вам надо подумать об этом. И желательно побыстрее.
— Я хочу сказать, — заговорила женщина из собеса, — что многие иммигранты меняют свои имена. И не обязательно, если их двойник носит здесь другое имя. Просто как символ расставания с капиталистическим прошлым.
— Я прошу вас поосторожнее выражаться о капиталистическом прошлом, — вмешался в беседу российский посол Гринберг. — Это политический вопрос. Вы говорите «капиталистическое», а подразумеваете «Российской Федерации». Не идите на конфронтацию, не надо. Ещё неизвестно, кто от неё выиграет.
