— Этот придурок, — ответил я, — великий герой. Он спас вас он нерадивого правителя. Я не ожидал, что ты так непочтительно о Сигурде отзовёшься. Знаешь, даже покоробило как-то. В том мире я просто молился на него.
— Да я-то тебя понимаю, — плюхнулась на кровать Даша. — И даже симпатизирую этому исландцу. Но вообще же в Союзе его считают исчадием ада. Нет, у нас тоже есть понимание, что Горбачёв и здесь мог Союз развалить, хотя его и не принято высказывать вслух, но раз не развалил, то почёт ему и уважение. Здесь смотрят на вещи так: почему мы должны соотносить свою историю с какой-то параллельной реальностью и ходом событий, который главенствует там? Это считается ущербной, изначально слабой и проигрышной позицией. В идеале надо жить так, чтобы не обращать внимание на внешние раздражители и творить свою историю самостоятельно, не так ли? Что если завтра обнаружится ещё один мир — а произойти это может очень даже запросто, уже доказано, что вселенная таит в себе множество измерений — и что же, нам придётся пересматривать своё прошлое? Вдруг кто-нибудь, ну, например, Юрий Гагарин, не погибнет в конце шестидесятых, а станет в этом новом мире диктатором, который для прихода к власти совершит в стране переворот и уничтожит миллионы людей. Что же нам, придётся признавать Гагарина сволочью и здесь?
— В твоих словах есть своя правда и логика, но жить так, словно не существует другого мира, словно там нет людей, порабощённых властью капитала, жить, закрывая глаза на их страдания и не пытаться им помочь, нельзя. Раз открыт другой мир, хочешь ты того или не хочешь, он станет и частью твоей жизни.
— Страдания… — поморщилась Даша. — Знаешь, честно говоря, здесь немало тех, кто видит в том мире немало плюсов. Это здесь, в исконном Союзе жизнь довольно сытая, а на окраинах мира, в той же Америке всё совсем не так. Наши газеты умалчивают об этом, а вот отец рассказывал мне, что они там делали во время войны с американцами. Знаешь, у тебя и воображения не хватит.
— Они боролись с врагами — вот, что они делали. Для этого все методы хороши.
— Да там и сейчас люди неважно живут. Ютятся в хибарах, умирают от голода и болезней. В отдельных штатах до сих пор уровень радиации зашкаливает… Всё относительно. Сейчас в вашей России страдания, а через пятьдесят лет наступит гармония для всех. А здесь ещё неизвестно как всё повернётся.
— Кто вбил тебе в голову эту чушь, Дарья? — воскликнул я. — Это среди молодёжи модно так думать? Вы, небось, очень смелыми и прогрессивными себя считаете? Ты там не жила, радость моя, и не знаешь, что такое абсолютное отчаяние, которое пронизывает тебя с ног до головы двадцать четыре часа в сутки. Ничего более справедливого, чем советский строй, во вселенной не придумано, поверь мне. Он здесь торжествует, он и в том мире рано или поздно воцарится. Потому что пока жив человек, он всегда будет стремиться к правде и справедливости.
— Блин, ну ты коммунист! — присвистнула Даша. — Первый раз такого вижу. Даже наш препод по научному коммунизму и то какие-то нестандартные трактовки себе позволяет. Ты как старый дед рассуждаешь, словно с самим Лениным революцию делал. Папа вон Герой Советского Союза, но в партию не вступил, а коммунистов не стесняется иной раз ругнуть. Нет, — встала она с дивана и направилась из комнаты наружу, — Витя был не такой…
Тут же осеклась, словно сказала то, чего никогда и ни при каких обстоятельствах не должна была говорить. Смущённая, повернулась, стыдливо улыбнулась и, подскочив, обняла меня за талию.
— Прости, Витя, я не хотела, — она положила голову мне на плечо. — Сорвалось, честное слово! Ты прав. Прав, прав, прав. Там, в России вашей, жутко плохо, а я ничего не знаю. Живу тут как розовая идиотка и чувство меры потеряла. Ты очень много пережил, чтобы попасть сюда, а я тут со своей глупостью лезу. Прости, пожалуйста!
Она чмокнула меня в щёку, а потом выставила кулачок с оттопыренным мизинцем. Её жаркие извинения почему-то смутили меня гораздо больше, чем предыдущие возгласы. Я всё же протянул мизинец в ответ и, скрестив пальцы, как малыши, мы восстановили братско-сестринский мировой союз.
— Дети, обедать! — раздался с кухни голос матери. — Отец уже вернулся, всё готово. Только вас ждём.
И мы направились в кухню, где за обширным, симпатичным столом с резными ножками нас поджидала обильная и на вид такая вкусная еда.
