— Согласен. Но Политбюро тоже в растерянности. Ещё не выработало стратегию, как себя вести, как политику без Отца строить. Тяжело это, понимаю их. Паузу взяли, раздумывают, решают. Я бы тоже так поступил. Но тут с другого бока проблема возникла. Им в ЦК тоже, блин, вольностей захотелось. Вроде как Романов велик, но и у него перегибы имелись. Так и говорят, слово тебе даю! Типа, надо бы помягче с людями. Особенно с басурманами. Европейцы, а больше всего американцы как бы ещё не готовы к коммунизму. Представляешь, они уже живут в нём, а эти демократы из ЦК буржуазные свободы им вернуть хотят! И вернут, как пить дать вернут. Стойкости-то нет, элементарными террористическими актами раскачать их можно. Я своими ушами от одного высокопоставленного хрена слышал: раз происходят терракты, значит, мы должны понять причину их появления и сделать шаги навстречу. Ты только вдумайся в это: сделать к убийцам и террористам шаги навстречу! Да их уничтожать надо поганой метлой, четвертовать на Красной площади, а они собрались делать шаги навстречу. И что мы имеем? В Америке взрывы каждую неделю, в Европе — раз в две недели. С Союзе, блядь, в исконном Советском Союзе, в центре Москвы бегают с автоматами террористы! Ну куда это годится? Разве бы Романов допустил такие вольности? Да никогда! Два года назад Москва была самым спокойным городом мира, а сейчас что? Вооружённый мятеж — и все это так обыденно воспринимают, как будто так оно и должно быть.
— Да, недавно я и сам стал свидетелем стрельбы на московских улицах, — горько молвил я. — Неприятно меня это удивило.
— Да не говори! Ну есть же методы борьбы. Оперативная работа, розыскные мероприятия. Явки, пароли, и всё такое прочее. Нет, не могут обуздать преступность! Да ладно бы если не могли, хотя чего тут не мочь. Не хотят, просто не хотят! Я же вижу, чувствую: образовалась в ЦК группа ревизионистов, которые готовы пересмотреть наше советское прошлое. Для них все эти сопливые террористы — реальный инструмент воздействия. Пока ещё это слабо чувствуется, но поверь мне, года через два-три начнётся в Союзе самая настоящая Перестройка. Такая же, которая в вашей реальности страну разрушила. А как начнётся — никто ничего уже не остановит. Басурмане начнут от нас отваливаться, законы будут меняться. И полетит всё в тартарары! В хаос, из которого мы с таким нечеловеческим трудом выбрались.
Доводы генерала звучали весьма убедительно. Кто-кто, а уж я-то в состоянии был понять его боль. Судьба моей страны, развалившейся от дуновения зловонных ветров, от обыкновенной человеческой слабости не могла не ужасать. Что же, и здесь людям придётся пережить то же самое? Да лучше прямиком в ад, чем увидеть всё это своими глазами.
— Да ладно вы, — попытался успокоить я его и себя. — Всё-таки нельзя нынешний Союз с тем нашим сравнивать. Невозможна здесь Перестройка.
— Витя, всё возможно! — горестно взмахнул единственной рукой Дробышев. — Если в ЦК в ближайшее время не победят жёсткие, принципиальные люди, год от года обстановка будет ухудшаться. Но самое страшное, что нет сейчас в ЦК жёстких и принципиальных. Одни мягкотелые остались. Называй меня паникёром, называй меня дураком, но в будущее я гляжу со страхом.
На концерт знаменитой Розы Рымбаевой, всё ещё выступавшей, несмотря на преклонный возраст, мы тоже сходили на пару. Ездили в Пальму, административный центр Мальорки. Генерал испытывал к ней определённую слабость, мне тоже было по приколу посмотреть и послушать живую Рымбаеву. По популярности она не уступала даже Алле Пугачёвой — ну, а уж Пугачёва наверняка была самой популярной во всех существующих во Вселенной мирах. Правда, в отличие от Рымбаевой, Алла Борисовна уже давно оставила сцену.
Рымбаева исполняла весьма оригинальную музыку, этакий этно-рок с восточным колоритом и проникновенным мелодизмом. Очень неслабо. По нашим-то параллельным советским временам она ничего выдающегося не спела. В старой моей коллекции имелась подборка её песен, но кроме единственного полухита «Чародеи и факиры» мне там ничего не запомнилось.
Во втором отделении концерта Рымбаева эту песню исполнила, но совершенно в другой аранжировке: она превратилась в тягуче-пластичный, пульсирующий драм-энд-басс, в котором трудно было разобрать текст и вспомнить старую мелодическую основу. Опознавалась она лишь по припеву: «Открываю лампу Алладина, выпускаю джинна из кувшина…» К потолку концертного зала устремлялись снопы огня и дыма, голографические сгустки с лихорадочно меняющимися в них сюрреалистическими образами кружились прямо над головами слушателей, и целые орды танцоров в стилизованном рванье исполняли душераздирающие па за спиной неподвижно стоящей певицы.
