Пока ты был жив, я всё наблюдал за тобой и Марией. Вы хорошо устроились в старом доме твоей семьи в Забайкальском крае. И мне казалось, вы были даже счастливы вдвоём. Так что я был очень рад за вас. Хотя, конечно, мне пришлось постараться, чтобы вас обошла и Большая Чистка, и новая война. Ты, конечно, ушёл на фронт, но я приложил все усилия, чтобы ты вернулся домой живым, к жене. Я чувствовал себя вашим ангелом-хранителем, если честно.
Жаль, конечно, что у вас так и не было детей. Думаю, я мог бы оберегать и их. В любом случае, мне кажется, что вы оба прожили счастливую жизнь. От чего я вам даже немного завидую. Завидую я и тому, что душа твоя ушла в Альчеру, где должна будет переродиться. Мартин не позволит мне отправиться следом. Я вообще всё ещё чувствую себя какой-то игрушкой, пусть и теперь вроде как с ним наравне.
В любом случае, мне жаль также и от того, что я с тобой не смогу повидаться за Границей Смерти. С тех пор, как мы заделали Шов, пространство за ним стало вовсе не известно. Путешествия туда более невозможны. К сожалению. В любом случае, я храню нашу фотографию, вытащенную из твоих воспоминаний. Иногда вот так пишу тебе письма. Письма в никуда.
Надеюсь, что ты счастлив и там, где бы ты сейчас ни был. А я… а я опять не допишу самые важные слова.
Вечно твой друг, Феликс
Тёмный сын бесконечной вселенной:
Малый атом основ мироздания.
Расщепление подобно признанью
Единицы малоразмерной.
Тёмный вечер скрывает желание
Быть для этого мира хоть кем-то.
Весь талант поглотила та лента,
Искажавшая юных сознание.
За таланты вздымается рента:
Столь жестокое вечное чаяние,
Что порою есть только отчаяние
Бога близкого ассистента.
И порою есть только венчание
С безразличием монумента.
Лучше слова порою молчание.
Пониманье сильней аргумента.
И пускай таково окончание
Всего общества аугмента.
Я пронёс уж своё наказание.
Оплатил за тела аренду.
Мой товарищ! Мой милый друг Йозеф!
Я едва подбираю слова,
Чтоб сказать, что так гложет меня,
Прорастая в мозге, как роза!
Нас так много носила земля
От Сибири трескучих морозов,
До жары, что по лету Москва
Обрушает на головы росов.
И мы многое видели оба:
Как сидит на нас царская роба,
Как снимают ошейник раба
И как целят-стреляют царя.
И ты груб от видений тех трудных,
И ты снова седлаешь коня,
Чтоб под строем тех всадников судных
Кровью мылась планета Земля.
Я на это смотрю, и так мило
Происходит людская возня
Под копытами той новой силы,
Что являем теперь ты и я.
Кого ты видишь пред собою?
Кого ты в зеркале хранишь?
Кто разрезает ночи тишь,
Бродя под демонов конвоем?
Кто в темноте тихонько воет?
Чьи лапы, как паучьи спицы,
Сплетают тебе маски-лица
Крайне обманчивого кроя?
Чей шёпот лижет тебе ухо?
Кого скрываешь, пряча в брюхо?
Кто есть причина грязных слухов?
Что оправдаешь слабым духом?
Не думаешь, что все тут знают
Про твою маленькую тайну?
И пусть сейчас не ночь Самайна,
Но всем видна твоя душа.
Точнее, тот, кто в твоей тени.
Кем проклят ты в сей Судный день, и
Вот тут без лишних отступлений:
Тебе бы с ним побыть смиренней.
Сладкий огненный принц
Поцелуем напомнит кизил
И слезами наполнит кувшин.
Ты не видишь истинных лиц?
Между вами уж нету границ:
Он тебе до безумия мил.
Сладкий огненный принц,
Поцелуем напомнит кизил.
И под ловкостью дьявольских спиц
Нить судьбы вьётся в сонмище вил.
Вьётся дурочка, выбьясь из сил,
Не узнав, с кем он падает ниц.
Не узнав, сколько нужно чернил
На стихи. Он прочтёт пару первых страниц
И слезами наполнит кувшин.
Ты не видишь истинных лиц.
Ты не видишь, сколь хитр тот лис.
И сколь прост он в подобьи мужчин,
Уподобя желание статься простым.
Доставай же скорей чистый лист!
Духи предков взирают пытливо,
Расплавляется время как олово.
Как пришло тебе только в голову,
Что ты станешь когда-то счастливым?
Ты от водки синеешь, как слива,
Иль от курева выхаркнешь потроха.
Ты трясёшься от одного шороха
И от пули, что в этот раз мимо.
И ты мнишь, что наследник ты Рима,
Иль империй, что были древней,
Но ты сын столь глухих деревень,
Что и гордость становится милой.
Обезьяной рождён «царь зверей»
И рабом городских суеверий.
Ты живёшь на просторах киммерий.
Как умрёшь? Разнесёт суховей.
Я читал тебе Хлебникова вечером,
И вязкой патокой засохло время.
Наше болезненное племя
Лишь только Ладомир подлечивал.
И строки быстрым гомоном неслись.
Родной язык казался прозой покалеченным.
Но, кажется, с ним сделать, в общем, нечего,
Из слов точила мускусная слизь.
Из слов тут возводили замок,
И шпиль его ушёл куда-то ввысь.
Мы боремся с осадой душных рамок,
Но почему-то снова им сдались.
И тело исказил узор из ранок,
