Мы рассматривали их по очереди: голубое платьице, ботинки, белье. Все вещи пропитаны кровью. Полностью. Лору охватили рвотные позывы, но она справилась. Я сильно побледнел — руки и, вероятно, лицо. Мне хотелось потрогать их, те вещи, но руки отказали, будто превратились в пластик.
— Она была в пальто, — заметил я. — Еще шарфик. И перчатки.
— Сэр, мы их пока не нашли. Вы можете сказать, это вещи Наоми, вашей дочки?
Я кивнул. Лора тоже.
— Это «да», доктор Хилленбранд? Мне нужно, чтобы вы произнесли вслух. Для записи.
— Да, это вещи Наоми. Извините. Они принадлежали моей дочке. Теперь мне можно ее увидеть? — Я развернулся к Рутвену.
— Да, — ответил он. — Я провожу вас в морг.
— Как она умерла? Вы можете рассказать?
Детектив покачал головой.
— Пока нет, сэр. Сейчас с ней работают судебные эксперты. Отчет о вскрытии еще не пришел. После этого я смогу рассказать вам все.
Естественно, он уже тогда знал. Не детально, конечно, но очевидные вещи точно. Например, как то, что пропали ее руки. Все остальное выяснилось при расследовании. Лору не пустили, психиатр сказал, что она не выдержит. Но я сидел там и слышал все. Вот почему я не могу заставить себя обернуться, когда она приходит. Иногда — это просто моя девочка, такая, как в лучших воспоминаниях. А иногда — жертва убийства, бледная, окровавленная и без рук. Такой я увидел ее тогда, на столе в морге.
Он ее не насиловал, если вы об этом подумали. Убийство могло быть секундным порывом, это бы я еще смог вынести. Но тут оказалось иначе. Его страстью стала не Наоми, а само убийство. При этом мне дали понять, что умирала она долго и мучительно. Лоре я не сказал — это бы ее убило. Это бремя стало только моим.
Иногда я задаюсь вопросом, связаны ли как-то обстоятельства смерти моей дочери с произошедшим позже. Что было бы, если бы Наоми умерла быстро? Потом вспоминаю фотографии и дом, который доктор Лиддли построил для своей жены и своих маленьких девочек, Кэролайн и Виктории.
Следствие шло в Лондоне всю первую неделю января. Я должен был присутствовать, потому что опознал Наоми. Лора осталась дома. В полиции договорились, чтобы я проходил через заднюю дверь — из-за прессы. Но это не помогло. Фотографы крутились возле дома, снимали фасад в надежде застать Лору или меня. В надежде, что полицейское расследование продвинется еще немного, коронер отложил дознание до февраля.
Родители Лоры оставались с нами в самые худшие времена: на похоронах, во время поминальной службы в колледже, пока проходило расследование. Потом приехала Кэрол, моя сестра. Она бегала по дому, стараясь создать видимость того, что наши жизни нормальны. Но у нее осталась работа и ребенок, к которым нужно было вернуться. Кэрол только открыла практику поверенного в делах в Нортхэмптоне, да и ее дочь, Джессика, не могла оставаться с дедушкой и бабушкой вечно. Приходили друзья. Они делали для нас то немногое, что могли, и снова уходили.
Если бы у нас был другой ребенок, тот, кто зависел бы от Лоры… кто страдал бы от ее невнимания и пренебрежения, то, наверное, она бы пережила случившееся. Но был только я. Приходил доктор, выписал ей успокоительные, но таблетки не помогали. Она страдала от горя, а не от химического дисбаланса в организме. Состояние моей жены ухудшалось день за днем. Сначала я боялся за ее рассудок, но потом — стал переживать за ее жизнь.
Университет выписал мне свободное посещение. Сначала я оставался дома и проводил время с Лорой. Но мы плохо взаимодействовали, мое горе увеличивало ее, и каждый взгляд напоминал о потере. Слишком многое я не мог рассказать.
Мы съездили в Египет ненадолго — такое решение предложила Кэрол и все ее поддержали. И родители, и врач.
— Вам нужны перемены, — говорили нам, — нужно уехать подальше.
Доктор думал, что может помочь солнце. Сегодня врачи пишут об этом книги — будто солнечный свет помогает справиться с депрессией и способствовать выздоровлению. Но у Лоры не было депрессии, вот что все они не могли понять. Она просто умирала изнутри.
Около месяца мы жили в самом сердце нижней части Египта. В засушливом солнечном климате юга. Совершили круиз из Каира в Асуан, осмотрев все достопримечательности. В нашей группе присутствовали люди из Европы, но мы с Лорой держались особняком. Кое-кто узнал нас по фамилии. Женщина из Аллапула, которая впервые выехала за границу. Они со скучным мужем выразили желание прийти к нам на обед. Хотели посочувствовать потере.
— Мы с Артуром хотели бы выразить соболезнования вашей потере. Она была таким прекрасным ребенком. Бог не дал нам детей, потому полностью понять, через что вы проходите, мы не можем, — сказала она.
Извращенная и невыносимая логика. У нее были прямые рыжие волосы и белая веснушчатая кожа, которая совершенно не загорала, а муж работал где-то в страховании. Я смотрел на нее с желанием ответить резко, но ощущал не гнев, а жалость. Мне не хотелось жалеть ее, но у этой женщины имелись ее собственная боль и уродство — отсутствие детей.
