Фотограф глотнул джин, богатый вкусом терновника и сахара.
— Эта штука похожа на портвейн.
— Да, — ответил я, — немного.
По саду сосредоточенно кралась кошка. Она двигалась, словно тень, видя то, что мы не могли. Вдруг она оглянулась, увидела меня и метнулась в кусты.
— Так вот, — продолжил Льюис, — некоторые из них я сделал в самый первый день. Там нумерация рядом с датами.
Затем он выложил на стол стопку фотографий. Зернистые снимки, сделанные с помощью телеобъектива. Все они показывали наш дом под разными углами. На земле лежал снег. На большинстве фото шторы были задернуты, и наше пристанище казалось заброшенным. Или нет, не заброшенным, скорее наш дом покинула душа.
Когда я покупал его, то думал — вот оно, место для счастья. Теперь, глядя на фото Льюиса, удивлялся, как мог так ошибиться.
— А теперь смотрите, — указал он.
Расчистив место, положил на стол еще одну фотографию. Ее наверняка сняли с фасада, стоя на подъездной дорожке. Судя по освещению, снимок сделан ближе к вечеру. На фото видны два верхних этажа и часть нависающего карниза. Сначала я не увидел ничего необычного. Затем Льюис ткнул коротким пальцем на что-то прямо под карнизом. Там, в окне мансарды, едва виднелось лицо. Бледное лицо в обрамлении темных волос.
Я почувствовал, как меня пробрала дрожь. И подумал о движении, которое видел, когда мы вернулись.
— Мне хотелось узнать, кто это, — объяснил Льюис, — поэтому я увеличил изображение так сильно, как только мог. На всякий случай. Может, удалось бы узнать человека. И вот что я получил.
Он достал еще один снимок и положил поверх первого. Там было изображение с предыдущей фотографии — значительно увеличенная часть оконной рамы и лицо внутри нее. Разрешение оказалось слабым, но понятно было, что лицо женское. Однако я видел достаточно, чтобы понять: эта женщина — не Лора. Она вообще не походила ни на одну из моих знакомых женщин.
— Узнаете ее? — спросил фотограф.
Я покачал головой.
— Я так и думал, — ответил он и отпил джин.
— Это все?
Льюис отрицательно покачал головой.
— Вот. Это я снял на следующее утро.
На этом фото было запечатлено одно из окон нижнего этажа. То, что выходит в столовую, справа от входной двери. Шторы раздвинуты, и лицо в окне оказалось видно более отчетливо. Кроме того, Льюис использовал вспышку.
— Я подумал, что это ваша жена или родственница, — рассказал он. — Но я никогда не видел, чтобы эта женщина входила или выходила. Но что еще более странно… — он снова сделал паузу и допил свой бокал. — Никто не стоял у окна, когда был сделал этот снимок. Готов поклясться в этом в любом суде.
Я посмотрел на фото. Лицо жесткое и бледное. Волосы строго зачесаны назад, открывая напряженный лоб. Женщина лет тридцати или чуть за сорок. Тонкие, сжатые губы, никакого макияжа. Чересчур бледная. Она была мне не знакома.
— Это какой-то фокус? — спросил я и начал подниматься со своего места.
— Никаких фокусов, доктор Хилленбранд. Пожалуйста, я хочу, чтобы вы мне поверили. Мне нужно показать еще кое-что, если вы позволите. На фото вы. И я не могу спать по ночам, с тех пор, как их сделал.
Я снова сел, а Льюис открыл папку и достал новую пачку фотографий.
— Это фото я сделал в саду перед домом, в последний день. Мне хотелось сфотографировать качели.
В нашем саду? Да. Часть дома едва видна: крыльцо с маленькими каменными львами, три ступеньки ко входу и часть двери. В самом саду виднелись качели, которые я поставил для Наоми год назад. А еще — большой вяз, о который Наоми поцарапала голень… как давно? В октябре? Ноябре? Но мое внимание привлекло не это. Детали я заметил позже, и они лишь подтвердили, что палисадник действительно наш.
На переднем плане стояли две маленькие девочки. Одной было девять, другой — лет шесть или семь. В странной одежде: в длинных широких юбках, из-под которых выглядывали сапоги. С волосами, уложенными в локоны. Они держались за руки, глядя в камеру. И выглядели так, словно пришли с костюмированной вечеринки, стилизованной под раннее викторианство. Их лица были бледными, как и у женщины на предыдущем фото. А в глазах застыло что-то такое, что заставило меня отвести взгляд. Выражение боли, горя, гнева или разочарования… сложно сказать.
— Но их там не было, — шепотом сказал Льюис. — Там вообще никого не было.
— Вы врете.
На его лице отразился гнев.
— Да ради Бога, мужик, ты не видишь? Я в ужасе! Зачем мне идти к тебе с этим, если все это выдумка? Какой в этом смысл?
— Это все?
Фотограф снова отрицательно покачал головой.
— Когда я пришел домой, — сказал он, — то проявил все фотографии, сделанные у дома. Каждый кадр. Некоторые выглядели вполне нормальными, как и должно быть. А на некоторых проявились две маленькие девочки. Дети всегда вместе. Всегда младшая слева, а старшая справа. А вот еще фото.
На следующем снимке оказалась запечатлена сцена в саду за домом — возле пруда с рыбой. Те же маленькие девочки, а рядом с ними, тоже в викторианской одежде — женщина с других фотографий. Та, что стояла у окна. Она оказалась очень высокой, в серой одежде, с простой гагатовой брошью на шее.
