На лестничной площадке царила кромешная тьма. Слева от меня располагался выключатель. Я помню, как вытянул дрожащую руку, в ужасе от того, что, как мне казалось, мог увидеть. Но там ничего не появилось. За криком последовала густая, туманная тишина, такая тишина, в которой представляешь, что кто-то сидит напротив тебя и произносит слова, которые ты не можешь ни услышать, ни понять.
Я приоткрыл дверь. На мгновение ожидал увидеть горящий ночник, который всегда горел, когда я заходил ночью проведать Наоми. Но в комнате было темно. Темно, тихо и очень, очень холодно. Холоднее, чем где-либо еще в доме. Я вздрогнул и неуверенной рукой потянулся к выключателю.
Как только посмотрел, понял, что она побывала там. Ее подарки лежали на полу, обертки сорваны и отброшены в сторону. Я узнал куклу, которая умела плакать, кукольную кроватку, кукольную коляску. На кровати лежала коробка Лего, которую я ей обещал. Она оказалась вскрыта, и детали рассыпались по покрывалу. Коробка с мелками тоже лежала открытой, и ее содержимое валялось на полу. Кто-то взял несколько из них и нарисовал на большом листе бумаги, лежащем на маленьком письменном столе.
Я наклонился и посмотрел на рисунок. Она использовала несколько цветов. На бумаге детской рукой она нарисовала три фигурки. Под ними, несовершенными печатными буквами, вывела их имена: Мама, Папа и Наоми. Фигуры получились очень неаккуратными, но одно можно сказать точно: ни Лору, ни меня она так никогда не рисовала. Папа был изображен весь в черном, а на голове у него находилось нечто, что можно принять за цилиндр.
Наоми была одета в желтое, а на горле у нее имелись красные каракули, несомненно, обозначавшие ее шарф. Но больше всего меня поразила фигура матери: на рисунке изображалась высокая женщина в длинном платье. В длинном сером платье.
Позади меня раздался какой-то звук. Я обернулся и увидел Лору, стоящую у двери детской, ее волосы были растрепаны, глаза красные и напряженные.
— Ничего страшного, — начал объяснять я. — Кошка или что-то еще… — Но мой голос прервался, когда я посмотрел на нее. Она не пошла за мной, чтобы исследовать звуки из детской.
— Чарльз, — сказала она. Ее голос дрожал. — Наверху кто-то ходит. Я слышала шаги. Над нашей спальней.
— Но там ничего нет…
— На чердаке, Чарльз. Кто-то ходит по чердаку.
Глава 8
Остаток той ночи мы провели внизу, я в кресле, Лора на диване. Я включил свет, все лампы, которые только нашел, и оставил их ярко гореть.
Оглядываясь назад, я благодарен за то, что страх, или осторожность, или простой инстинкт не позволили мне подняться на чердак той ночью. То, что я мог бы найти — то, что, знаю, обязательно нашел бы, — я не был бы готов встретить. Даже сейчас я содрогаюсь при мысли об этом.
Мы провели ужасную ночь, причем в буквальном смысле. Бессонница уступила место откровенному страху. Тот ужасный крик леденил нашу кровь. А равномерные шаги на чердаке — чердаке, запертом задолго до того, как мы поселились в этом доме, который всегда пустовал, — еще больше потрясли нас. И без того расшатанные нервы Лоры.
Она спросила меня, что я нашел в детской. Я рассказал ей о подарках, но умолчал о рисунке и своем понимании того, что представляют собой три фигуры.
Утром, когда уже совсем рассвело, мы, набравшись смелости, поднялись наверх. За ночь больше не доносилось никаких звуков: ни криков, ни мрачных шагов, ни даже скрипа половиц.
В прохладном утреннем свете наши страхи казались глупыми. По дому ползло тепло, так как центральное отопление начало работать.
Светильник на лестничной площадке спальни все еще горел. Справа дверь в детскую стояла открытой, как я ее и оставил. Сквозь дверной проем пробивался слабый свет.
Здесь, наверху, где естественный свет не так заметен, я снова почувствовал беспокойство.
Мы вместе вошли в детскую. Все выглядело так, как я видел накануне вечером: порванная бумага, разбросанные подарки, рисунок на столе. Я наклонился и начал собирать обрывки бумаги, думая, наверное, что, ведя себя нормально, смогу привнести в ситуацию некое ощущение обыденности. Позади меня раздался голос.
— Оставь это! Оставьте все как есть. Ничего не трогай!
Я повернулся. Лора стояла в дверях, ее глаза пылали, она дрожала от гнева. Я отложил бумагу. Впервые в моей голове мелькнула крошечная мысль. Я еще не мог объяснить этот крик, но неужели все остальное тоже дело рук самой Лоры? Открытые подарки, рассыпанные мелки, даже рисунок? Это многое объяснило бы, это объяснило бы все, даже историю о призрачных шагах над нашей спальней. Это Лора сказала, что слышала их. Я не слышал.
— Все в порядке, дорогая. Я оставлю все как есть. Не волнуйся.
Я вышел и закрыл за собой дверь. Лора взяла меня за руку.
— Прости меня, — сказала она. — Просто…
— Успокойся, милая. Я собираюсь подняться на чердак. Уверен, что там ничего нет. Мы оба переутомились. Это могли быть крысы или птица.
