Мне всегда хотелось узнать, притворялась ли мама, так же как и я, или же искренне верила в то, что повторяла раз за разом: мол, это не вина отца, и никто не смеет его ни в чем обвинять? Но как она могла в это верить?
Я кое-как заставляю себя вернуться в настоящее. Мне нужно закончить с объяснениями и как можно быстрее убраться отсюда.
– Чего вы не знаете – а вы не можете этого знать, – так это того, что незадолго до того, как покончить с собой, он разговаривал со мной о вас.
– Ваш отец разговаривал с вами обо
– Не только о вас, обо всех троих. Хелен Ярдли, Саре Джаггард…
– О нас троих. – Рейчел улыбается, как будто я сказала что-то забавное. Затем улыбка исчезает, и ее лицо становится серьезным. – Мне наплевать на Хелен Ярдли и Сару Джаггард, – говорит она. – Что ваш отец говорил обо мне?
Я ощущаю себя садисткой, однако не могу отказать себе в удовольствии ответить на ее вопрос, раз уж все зашло так далеко.
– Однажды мы на целый день отправились за город, я, мама и отец. Мама часто устраивала такие поездки, чтобы взбодрить его после смерти Джейси. То, что толку от них не было никакого и отец все так же пребывал в подавленном состоянии, нас не обескураживало. Мы не оставляли попыток. Как-то зашли в ресторан перекусить. Мы с мамой беспечно болтали, как будто все в порядке. Отец читал газету. Там была статья про вас, о вашем деле. Кажется, там что-то говорилось про апелляцию – мол, вы собирались ее подать. Вроде бы так, точно не помню.
Отбросив газету, отец сказал: «Если Рейчел Хайнс подаст апелляцию и ее удовлетворят, то не будет никакой надежды».
Ее губы подрагивают. Но в остальном никакой другой реакции.
– Его трясло. До этого он ни разу не произнес вашего имени. Мы с мамой не знали, что сказать. Воцарилось напряженное молчание. Мы обе знали… – Я умолкаю. Я не знаю, как это выразить, чтобы не показаться чудовищем.
– Вы знали, что если он думает обо мне, то думает и о мертвых детях.
– Да.
– И это была опасная тема для его раздумий.
– Он сказал: «Если Рейчел Хайнс выпустят из тюрьмы, то ни одного родителя, убившего своего ребенка, в этой стране больше никогда не осудят. Все работающие в системе опеки могут собирать вещички и отправляться домой. Подобно Джейси Херридж, дети будут погибать и дальше, и никто не сможет положить этому конец». Его взгляд горел… яростью, как будто он узрел страшное будущее и…
– Он был по-своему прав, – тихо говорит она. – Если все матери, осужденные за смерть своих детей, подадут апелляцию и выиграют суд, то идея ясна: матери не убивают своих детей и не способны на убийство. А это – мы знаем – не соответствует истине.
– Он начал кричать. – Я снова плачу, но теперь мне все равно. – «Они все вдруг стали невиновными – Ярдли, Джаггард, Хайнс! Всех их судили, двое получили сроки, но теперь все они невиновны! Как такое может быть?» Он кричал на нас с мамой, как будто это была наша вина.
У мамы не выдержали нервы, и она выбежала из ресторана. Я сказала: «Папа, никто не говорит, что Рейчел Хайнс невиновна. Оттуда в тебе такая уверенность, что она собирается подавать апелляцию? И даже если подаст ее, вовсе не обязательно, что она добьется своего».
– Он был прав. – Рейчел встает и бесцельно начинает ходить по кухне. Она наверняка возненавидела бы мою кухню – та слишком мала, чтобы расхаживать по ней туда-сюда. Ей от одного ее вида точно сделалось бы дурно. – Мое дело внесло изменения в закон. Как и ваш отец, трое судей, заслушавших мою апелляцию, не видели во мне личность. Для них я была обвиняемая номер три, после Ярдли и Джаггард. Все валили нас в одну кучу – три детоубийцы, – говорит она и хмурит брови… – Не знаю, почему из нас сделали знаменитостей. В тюрьмах сидит немало женщин, осужденных за убийство детей, своих собственных и чужих.
Я думаю о статье Лори.
