Когда Миша напивался, всегда поднимал эту тему. Говорил, что только ему решать, когда у него появятся дети – она не имеет права «диктовать свои правила». Кира отворачивалась и тихо плакала в подушку, а на утро Миша нежно обнимал её, и в глазах цвета Байкала не было ни одного намёка на воспоминания о минувшей ночи.
Миша вцепился пальцами ей в бёдра, так, чтобы она не смогла отстраниться, если вдруг надумает. Кира почувствовала что-то неладное и обернулась, чтобы поймать его взгляд.
– Что ты делаешь? – Прошептала она, готовясь к худшему.
– То, чего ты так хочешь. – Ответил он. В его глазах отчётливо пронеслись зелёные всполохи. Может, это была игра воображения и светодиодных лент, но Кире показалось, что в этот момент она смотрела в глаза самому дьяволу.
Толчки участились. «Процедура перемирия» становилась болезненной. Кира почувствовала, как внутри всё сжимается, протестует против всего, что сейчас происходит. Миша вжал её в обивку всем телом, так, что не пошевелиться.
– Остановись! – Крикнула Кира, осознавая, к чему всё идет, – прекрати, сейчас же!
Миша схватил её за волосы на затылке и ткнул лицом в подушку. Кира уже не кричала. Она понимала, что если начнёт, ей просто не хватит воздуха, чтобы дотерпеть до конца.
Конец наступил через каких-то две минуты, растянувшиеся в целую вечность. Миша отстранился, нашарил на прикроватной тумбочке сигарету и зажигалку и закурил. Он выдыхал дым в потолок, а Кира продолжала лежать лицом в подушку. Бёдра изнутри покрылись влагой. Сначала она подумала, что обмочилась от страха, но тут же отмела эту мысль. Она знала, что стекает у неё по бёдрам. Если бы её спросили, в какой момент она возненавидела Мишу, она бы сказала, что в этот. И даже не из-за того, что он сделал, нет. Из-за того, что он осквернил и запачкал мечты о том светловолосом мальчугане, которого она так хотела. Теперь голубые детские глаза потухли в её мыслях, и ничем не отличались от хмурого ноябрьского неба. Она больше не ждала его. Она его больше не хотела.
Миша затушил сигарету, наклонился к её уху и мокрым, пивным выдохом процедил: «Я сам распоряжаюсь своей жизнью», а потом плюнул ей в спину. Там была большая татуировка в виде трехглавой змеи, выползающей на пенистый морской берег. Татуировку сделал очень хороший друг, к которому Миша страшно ревновал. Хоть он ничего не говорил, но Кира знала, что он ненавидит её спину.
На следующий день Миша спозаранку уехал на работу. Он даже не заметил, что Кира осталась лежать в том же положении. За всю ночь она ни разу не пошевелилась, и не сомкнула глаз. Она дождалась, пока в замке повернётся ключ, поднялась с постели, и начала медленно и методично собирать свои вещи. Ходила из стороны в сторону, складывала одежду в огромные клетчатые сумки, набивала рюкзаки ванными принадлежностями, возвращала в коробки электрический чайник и настольную лампу, которые привезла с собой. Вся её жизнь поместилась в пару вокзальных баулов и один спортивный рюкзак. Сложности возникли только с плазменным телевизором, прикрученным к стене над диваном. Поначалу Кира думала оставить его. Ей хотелось, как можно быстрее покинуть это место. Но потом вспомнила, как заботливо отчим устанавливал этот же телевизор в её старой квартире, и каких денег он ему стоил. Сердце защемило, и Кира, вооружившись инструментами из Мишиного ящика, принялась за дело.
К полудню она закончила, и уже хотела вызвать грузовое такси, но поймала себя на том, что стоит посреди полупустой квартиры в одних трусах и растянутой футболке. Она ещё даже не чистила зубы, просто начала собираться, как в трансе.
Уже когда она направилась в ванную, снаружи, в дверном замке повернулся ключ.
***
Они познакомились с Мишей тринадцатого октября. С того момента число тринадцать стало для них сакральным. Каждое тринадцатое число каждого месяца они проводили время вместе, дома, специально подбивая график на работе. Тогда было тринадцатое декабря, и именно в этот день лодка идиллии в их маленьком раю впервые пошатнулась.
