Имя мое Юнхо, но все зовут меня стариком настолько давно, что мне чудится, будто родители сразу нарекли меня так, когда заметили, что я родился с морщинами и дряблой кожей. Не знаю, правда ли это, но что есть, то есть: приметы дряхлости никак не мешают моей работе и моей любви к зиме. Или – лучше сказать – никак не мешали. Со Дня, когда все пошло не так, у меня болят кости и ноет сердце.
Я чувствую, как мое имя смешивается со снегом, который и не думает прекращать идти,
который и не думает ослаблять контроль над городом,
который и не думает оставлять мне что-либо, кроме старости и одиночества.
Много лет подряд я готовил город к зиме. Держатель световой лавки, пожалуй, самая важная профессия, которая передается от отцов и матерей к детям: от большого всемогущего сердца к сердцу, которому только предстоит научиться безусловной любви. В течение года я ездил по миру и искал цветы. Горные тюльпаны с широкими сизыми листьями – три-четыре в каждой луковице – и с крупными тяжелыми цветками, напоминающими тюрбаны – мужские головные уборы из ярких тряпичных платков. Или дикие ирисы, дары богини радуги, на короткой ножке с сочным утолщенным корневищем и одиночным сидячим цветком в пелене двух аметистовых прицветников. Или кусты китайской гвоздики с узкими вытянутыми листьями и цветком, походящим на зевающий зубастый рот.
Я ловил солнечный свет и складывал его в деревянные шкатулки, ящики из стекла, кожаные сундуки всех форм, размером от ногтя на мизинце до кабины воздушного шара. Я собирал светлячков, учился добывать искры от трения любых тел, наблюдал за падающими звездами, стремясь уцепиться за хвост. Когда день шел на убыль, а плоды теряли сок, я понимал, что время настало, и садился за изготовление свечей и фонарей. Эти излучатели света нужны были, чтобы мешать подбирающейся ночи стать вечной темнотой. Я работал до тех пор, пока горное озеро, на которое выходят окна моей лавки, не покрывалось коркой льда. Тогда я выносил изготовленный свет на улицу и принимался ждать.
Первыми собирались птицы и звери: они чистили шкуры и перья в глубоких белых сугробах, а после грелись кротким пламенем свечей с сухими цветами, которые в любой час зимы пахли апрелем, или июлем, или сентябрем. Затем приходили полузвери и полулюди: фавны устраивали хороводы и пляски, кентавры вели долгие немые разговоры, эльфы серебрили пространство колокольчатым смехом. На орлиных крыльях прилетал виверн, на львиных ногах приходила химера, на лягушачьих лапах прискакивал дух минтуци. Здесь все были равны; зимой все соглашались примириться и поклониться свету.
Последними приходили люди – люди вечно слишком заняты, чтобы заметить, что наступила великая священная зима. Люди играли в снежки, прыгали от счастья под мерцающим светом фонарей, факелов или свечей, останавливали время, держась за руки. Я помню каждого, кто когда-либо был здесь. Мне нравилось наблюдать за детьми, которые кричали слова без разбора и без деления на хорошие и плохие. За парой влюбленных, которые пили горячее какао с мятными листьями и не то бегали по льду, не то порхали над ним. За Девушкой, которая пахла листьями розмарина, – она надевала голубые коньки с белым узором и кружилась под музыку танцующих запахов. Весь город становился местом для скольжения, превращался в оазис тепла среди зимы, заливался светом, идущим из сердца каждого живого существа.
В День, когда все пошло не так, что-то сломалось.
Теперь никто не приходит сюда: снег метет так, что невозможно даже открыть дверь.
На улице совсем темно.
Кажется, на горном озере, что видно из окон моей лавки, скоро не останется ни одной живой души.
Мне кажется, я помню, что раньше видела в жизни смысл. Например, я думаю, что любила холодные зимние ночи с пустой обнимающей темнотой. Каждый раз, как только день опускал голову и начинало смеркаться, я кипятила воду, чтобы принять горячую ванну. Я втирала в согласную на все распаренную кожу мазь из листьев вечнозеленого розмарина, иногда примешивая измельченную сосновую хвою, цветки лаванды или апельсиновую цедру. Я оставляла приставшие частички растений на груди, животе, внутренней стороне бедра, а затем покрывала каждый сантиметр тела одеждой из разноцветной шерсти. Какие-то из вещей когда-то – в прошлой жизни? – вязали бабушка и мама, другую – бо́льшую – часть я сделала сама. Свитер, носки, рукавицы. Бескрайний платок вокруг шеи и головы. Выйти на воздух и поднять глаза к небу: в мире не было ничего лучше, чем смотреть на звезды. Если человек может видеть звезды, он никогда не будет одинок.