– Мира, не глупи! – выкрикивает Агнес, когда я с трудом поднимаюсь на ноги.
Тут подходит Кай и хватает меня за запястье, но я, оскалившись, сбрасываю его руку.
– А если бы попался кто-то из твоей родни? – всхлипывая, огрызаюсь я. – Ты бы спрятался и сидел сложа руки?
– Я бы разработал план! А не бежал сломя голову с камнем в руке. Чего ты этим добьешься? У них же винтовки!
Я замедляю шаг, и жар в крови сменяется леденящим холодом. Камень, темный и гладкий, выпадает из разжатой руки. Я делаю вдох и закрываю глаза. Хочется кричать.
– Пойдем обратно с нами. Сразу они все равно ничего не предпримут – ты же знаешь, как у них заведено.
Кай твердой рукой берет меня за плечо. Я оглядываюсь и смотрю в его печальные глаза, вижу тревожно поджатые губы. Склоняю голову, и из горла вырывается всхлип. Руки Кая, длинные и теплые, обвивают меня, и я утыкаюсь ему в грудь. Слезы мешаются с облепившей его одежду солью от морской воды, и весь мой пыл, весь мой гнев иссякают.
Оставляя по себе лишь страх.
Я ВЕРЧУ В РУКАХ маленький портрет. Овальный, в серебряной оправе, с крохотной картинкой, смазанной в силу времени и приливов. Одно из множества сокровищ Агнес. Ставлю его на место и притрагиваюсь пальцами к павлиньему перу, обломку кварца… Вся комната ее уставлена найденными в море безделушками с затонувших кораблей, которые мы не можем ни обменять, ни продать из страха попасться дозору. Агнес та еще сорока, и при виде новой вещички глаза у нее прямо горят. Каждый предмет нашептывает чью-то историю, таит в себе воспоминания о пропавших жизнях.
Воспоминания о каждом заплыве на место кораблекрушения.
Перед глазами у меня встает отец, в бурю выходивший к побережью и державший канат в ожидании моего возвращения. По затылку пробегает мелкая дрожь, и я отшагиваю назад. Я никогда не приносила в дом сувениры с крушений. Агнес упивается такими безделушками из-за пределов нашего родного острова, окошками во внешний мир. Но мне мало мельком глянуть в окошко. Мне нужна дверь. Возможность выбраться, увидеть все своими глазами. А эти все вещицы напоминают о безрадостном круговороте тоски. О горечи по отношению к отцу за то, что держит меня здесь, и неизбежном чувстве вины за то, что из меня не вышло лучшей дочери. Окружи я себя такими же сокровищами, они бы слишком на меня давили. Не давая ни минуты покоя.
– Может, если продадим все бусины, то наберем на взятку, чтобы дозорные их отпустили?
Я оборачиваюсь к Агнес и беру из рук протянутую кружку горячего чая. В нос ударяет его запах, а тепло хоть немного вдыхает жизнь в кончики пальцев.
– Если продадим эти бусины, то мы, считай, у них в кармане, – отвечаю я. – Слишком рискованно отправлять кого-то в Порт-Тренн. Такие блестки… кто-нибудь наверняка их отследит до торгового судна, а потом и до нас.
– Необязательно. Осведомители Брина…
– Наверняка его и предали. Предали всех нас.
Нельзя никого отправлять продавать эти бусины. Дозор наверняка будет прочесывать каждый остров, а может, даже обыскивать материковые порты, как Порт-Тренн, на предмет улик, чтобы заклеймить отца с Брином. В этот раз они, без шуток, взяли нас за горло. А мы попались в их ловушку, как какие-то новички.
Агнес отпила из кружки и устроилась в кресле в углу. Я подула на горячий чай и осторожно отпила. Агнес нравится добавлять в чай лаванду, когда она в цвету. Я ощущаю ее привкус в молочной заварке. И, прикрыв глаза, смакую будничность, обыденность нашей встречи. Потому что знаю: в дальнейшем каждый миг будет все больше отдалять меня от Агнес, от этих кружек чая с лавандой и полного сокровищ безопасного мирка. Стыдно признать, что я сама хочу разлуки. Но только не такой. Не хотелось бы оставлять по себе на прощание лишь опустелый дом.
Я не успокоюсь, пока не вызволю отца и Брина из лап дозора. Буду стучаться в каждую дверь на Пенскало, подкупать дозорных, всех до последнего, лишь бы добиться аудиенции с капитаном и убедить его их отпустить.
– Перво-наперво отправлюсь на Пенскало, – озвучиваю я свои мысли. – Надо попасть на встречу с капитаном дозора. Поторговаться, хоть какую-то лазейку найти, чтобы…
Взглянув на Агнес, я вдруг осекаюсь. При виде печали, сожаления даже, проступивших в каждой черточке ее лица, у меня перехватывает дыхание.
– Или нечего надеяться, по-твоему? И он не соизволит уделить мне время?
– Я… не уверена, что он тебя примет. Капитаны дозора ни разу не соглашались с нами встречаться, ни под каким предлогом. Не то чтобы я опускала руки, но… когда заходит речь о дозоре, разве можно хоть на что-то надеяться? Кай уверен, что их накажут в назидание остальным. Что дозор нарочно поджидал нас на пляже. Ты же видела, какие у нового капитана повадки, как он к нам обращался. Боюсь, он намеревается проделать с нами то же, что и с Дальними островами. Помнишь, что рассказывал о них тот моряк? – Агнес склоняет голову, и голос у нее прерывается.
Костяшки на руке, в которой Агнес держит кружку, аж побелели.
– Я помню.
