В комнате у него, как всегда, прибрано. Кровать стоит у окна, а вещи все разложены по ящичкам. Мамин сундук стоит в ногах кровати; на изогнутой крышке вырезаны волны со звездами. Сглотнув, я провожу по ней рукой, и во рту все пересыхает. Сундук напоминает мне ее гроб.
Мне часто снится сон, где я летаю. Лечу среди ночи, и кто-то крепко держит меня за руку. Я знаю, что в безопасности, и доверяю тому, за чью руку держусь. Такие полеты посреди необъятных вод ночи дурманят разум. Как-то раз я рассказала матери про этот сон, еще до ее смерти. Она ответила, что вырежет на сундуке звезды, чтобы при виде них я вспоминала полеты во сне.
Оторвавшись от сундука, я проглатываю вставший в горле комок и обшариваю комнату в поисках ключа. Его не будет там, куда я уже столько раз заглядывала: ни в горшках, где отец хранит табак, ни в ящиках, куда он складывает одежду и подсовывает веточку сушеной лаванды для свежести. Но для верности я все равно проверяю. Перехожу в большую комнату и ощупываю изнутри камин на случай, если ключ пристроен где-нибудь в секретной ложбинке. Я роюсь по горшкам на кухне, простукиваю половицы в поисках тайников прямо под ногами. Я бы ни за что не стала рыскать по дому, пока отец находился в деревне, из страха, что он меня за этим делом и застигнет. Мне совершенно не хотелось, чтобы между нами вспыхнула ссора.
– Тут нет, и тут… – шепчу я снова и снова, переворачивая стулья и ощупывая шторы на предмет бугорков.
Я понимаю, что отец наверняка придумал хитроумный тайник. Либо ключ вообще не дома, либо он на видном месте, мимо которого я хожу каждый день…
В голове опять всплывает отцовская спальня. Его кровать, простыни с которой я каждый раз снимаю в день стирки, и одеяло, которое вывешиваю летом на просушку под солнцем. И я задумываюсь: вдруг он прячет ключ там же, где спит?..
Я бормочу беззвучное «прости» и, откинув одеяло, ощупываю рейки каркаса. Проверяю изголовье, но и там ничего. И только в отчаянии отодвинув кровать, я кое-что обнаруживаю. Одну половицу с поврежденным уголком. В ней прямо идеальное отверстие под палец.
Приподняв половицу, я заглядываю внутрь, а сердце так и заходится. В узком углублении темно и как будто бы пусто, но я для верности все ощупываю. И пальцы натыкаются на нечто, нечто холодное. Металлическое. Я, едва дыша, хватаю находку и вытаскиваю на свет. В руках у меня ключ, и сердце рывками колотится в груди, пульсируя в ушах. Этот маленький, с медным отблеском ключик я видела всего лишь раз. Когда отец запер сундук после похорон.
Открывается он с легким щелчком, и петли скрипят, стоит мне откинуть крышку. Я наклоняюсь поближе: наконец-то выясню, что же скрывали от меня все эти годы.
Слева аккуратно сложены мамины вещи. Ее рубашки и темная куртка, под которой мы холодными ночами вместе жались у огня. Я достаю одну из рубашек и кончиками пальцев глажу простую грубую ткань. Рубашка местами протерта, но старательно залатана крохотными стежками. Я вспоминаю, как мама сидела при свече с целым ворохом починки на коленях. Как пламя свечи озаряло ее улыбку, когда она смеялась над какой-нибудь шуткой отца.
Я судорожно вздыхаю и откладываю вещи в сторону. Расправив лежавший под ними свиток, я обнаруживаю мамин портрет. Выполнен он углем, и простенькие черно-серые штрихи точно запечатлели ее образ. Она смотрит в упор на художника, и в глазах ее горит бесстрашие. В нашем домике ее портретов нет. Я так давно ее последний раз видела, что забыла, как волосы ее опадали на скулы. Как светились у нее глаза, когда она была счастлива. По щеке бежит слезинка, но я тут же ее отираю и смаргиваю воспоминания.
В тот же момент я достаю из сундука клинок. Заостренный и шипастый, совершенно не похожий на рыболовецкие ножи у нас на Розвире. Я подношу его к слабому лучику света из окна, и зазубренные края отблескивают серебром. Не помню, чтобы мама носила при себе оружие. На тряпочке, в которую он был завернут, краснеет пятно цвета ржавчины. Или застарелой крови. Волосы у меня встают дыбом, и по телу пробегает холодок. Я торопливо заворачиваю кинжал обратно в тряпочку, гадая, для чего он маме мог понадобиться. Для чего ей что-то смертоносное, когда у отца есть ножи на случай, если нам придется защищать свой остров. И почему она его держала под замком в окровавленной тряпке.
В остальном сундук набит записными книжками. Какие-то из них крупные, испещренные зарисовками острова, набросками с меня и отца на фоне приморской армерии. Есть там и рисунки свирепых созданий, о которых они с отцом столько рассказывали: нарвалов, фей и виверн с острыми клыками и крыльями как у летучих мышей.
Я достаю очередную тетрадь. Эта маленькая, исписана педантичным маминым почерком – даты, размышления, пересказы будничных событий. Я листаю книжку, погружаясь с головой в ее мир. В те времена, которые, как мне казалось, для меня бесповоротно потеряны.
