В этот вечер новый спектакль Игоря возмутил. В роскошном зале театра, с потушенной золоченой люстрой, с горящими матовыми лампами на стенах, которые освещали выступающие из стен дорические полуколонны, игра актеров показалась просто жалкой. Пьеса была хорошая, но актеры, взрослые, конечно, люди, изображая комсомольцев-школьников, неловко прыгали и бегали по сцене. Юношескую порывистость они превратили в какую-то истеричность. Пионервожатая была без пионерского галстука — режиссер, оказывается, не знал, что вожатые тоже носят галстуки. И учительница не понравилась Соболеву. Хорошо играли школьниц две молодые актрисы: одна из них была Эмма Картавых, другая, рыженькая, Люба Златогорцева, недавно приехавшая в Павловск из Казанской студии.
На художественном совете Игорь пустился в спор со всей горячностью и уверенностью молодости.
— Ну вот, если не говорить, как играют Златогорцева и Картавых, не верится, что это правда, — доказывал он режиссеру, худощавому мужчине с ярким бантиком у ворота.
Волновался директор театра Илья Ильич Бессонов, толстый человек с нервически подергивающейся щекой. Он все время шарил в карманах и ничего не находил там.
— Вы говорите о правде жизненной, но в пьесе правда сценическая… — возражал Игорю режиссер, взглядом ища поддержки у присутствовавшего на обсуждении второго секретаря горкома партии Мамонтова. Николай Христофорович в этот раз ничего не говорил, но с одобрительной улыбкой прислушивался к замечаниям Соболева.
— А разве правда сценическая исключает правду жизни?
Все-таки Игорю удалось уговорить режиссера прийти на пионерский сбор, посмотреть, как работает школа. Он посоветовал ему прийти к Марьяне Рудаковой и актеров привести с собой.
Особенно довольный уходил из театра Федор.
— Вот замечательно! Марьяна им покажет правду жизни, — сказал он на улице. — У нее девчонки, может быть, ходят не такие аккуратные да прилизанные с виду и не бегают без толку, а все равно в каждой словно пружина сидит. Внутри пружина — это надо показать, правда, Игорь? Ну ничего, Марьяна их научит!
— О, ты уж и торжествуешь, — с упреком сказала Лучникова. — Только показать это актерам тоже не так просто.
А Игорь был недоволен собой. Может быть, он слишком бесцеремонно выступал на художественном совете? Кто их знает, артистов, как с ними нужно разговаривать, попросту или каким-нибудь особенным языком. Но он все-таки, наверно, не сказал ничего лишнего, иначе Мамонтов обязательно заметил бы ему об этом. Мамонтов — это такой придирчивый товарищ. И все-таки настроение было неважное.
— Ну, будем расходиться? — сказала Лучникова, останавливаясь на перекрестке. — Федя, про баяны не забудь!
— Есть, товарищ секретарь, — ответил Федор.
Когда Игорь вышел на Приреченскую, над городом медленно закружился снег. И снова легко и просторно стало на душе. Игорь вспомнил декабрьскую прогулку на каток и разговор с Леной на льду. Ему стало жалко Лену. Такая хорошая девушка… Конечно, Лена еще будет любить и будет любима. И неужели тогда, на катке, Игорь пожалел, что он женился на Тамаре? Нет, конечно, нет! А вот если бы не было Тамары, а была бы Лена! Какие глупости иногда лезут в голову! Разве Тамара виновата, что она не похожа на Лену? Не бывает же на свете похожих людей. Тамара все равно для Игоря самый дорогой человек.
Подойдя к дому, Игорь удивился: окна были темные. «Мать уехала, но Тамара-то где? Неужели спит?» — подумал он. Подумал еще о том, что надо было пригласить Тамару на просмотр в театр. Хотя нет, не нужно — спектакль на просмотре идет сырой, актеры волнуются. А с Тамарой они вместе посмотрят премьеру. Найдя в условленном месте ключ, Игорь вошел в дом. В комнате — беспорядок, как будто Тамара спешила куда-то.
Игорь позвонил на молокозавод. Вахтер ответил, что Тамара Александровна ушла, как и всегда, в пять часов. Игорь поискал на столе, на диване — записки Тамара не оставила. Ушла к знакомым? В кино? Но она обычно предупреждала.
Игорь навел в комнате порядок. Сел заниматься, но в голову ничего не шло. То ли потому, что только что была сдана сессия и так хотелось отдохнуть. Игорь закрыл учебники, переставил настольную лампу на спинку дивана и раскрыл «Водителей» Рыбакова. Книга, вначале показавшаяся Игорю сухой, увлекла его поэзией труда шоферов — казалось бы, такого обычного труда.
В первом часу ночи вернулась Тамара. Игорь удивленно и радостно спросил:
— Где ты пропадала?
Тамара размотала платок, скинула пальто. Подошла к зеркалу и, поворачиваясь перед ним, стала рассматривать свое вечернее платье. Черное, оно очень шло к нежному лицу Тамары, к ее роскошным каштановым волосам. Ответила Тамара не сразу, холодно, вызывающе и не глядя на Игоря:
— В ресторане!
— В ресторане? — обалдело переспросил Игорь.
— Не бойся, не скомпрометирую, — с отчаянием сказала Тамара. — Мы в закрытой кабинке сидели, нас почти никто не видел?
— Кто это мы?
— Крутилин Юрий Алексеевич и я. Я не ты, скрывать не буду.
Тамара едва сдерживала слезы, но старалась, чтобы муж их не заметил.
— Выйди в другую комнату, переодеваться буду, — потребовала она.
