— Но я ничего не могу сделать, Евдокия Трофимовна. Материалы уже переданы в прокуратуру. Там разберутся. Тут что важно. Чтобы такие случаи не повторялись.
— Не повторятся, не повторятся, — с готовностью заговорила Куренкова. — Это первый раз…
— А мне говорили другое. Не первый…
Соболев понимал, что надо поговорить с Куренковой подольше, все объяснить ей. Но время позднее — и дома его ждут и доклад еще не кончили.
— Простите, Евдокия Трофимовна, у меня работы много, заходите как-нибудь в другой раз. Заходите к нам домой!
Куренкова поднялась.
— Судить Осипа не будут? — настороженно спросила она.
— Обязательно будут, — с сожалением сказал Игорь.
Куренкова зло взглянула на Соболева.
В этот вечер Игорь и Лена почти до полуночи читали и правили доклад.
Многие разделы Игорь предложил переписать, потому что они были очень общими. Лена согласилась.
Позвонил телефон.
— Ну когда же ты придешь? — капризно спрашивала Тамара у Игоря.
Игорь и Лена очень удивились, что Москва уже передавала последние известия. Звучный голос диктора несся над городом из репродуктора, укрепленного на столбе неподалеку от горкома. На улице Игорь и Лена не заметили, как от тополя, росшего напротив горкомовской двери, отделилась согнутая фигурка и шмыгнула за ними. Закутанная в теплый платок старая женщина плелась за молодыми людьми весь квартал, пока они на перекрестке, подав друг другу руки, не разошлись каждый в свою сторону.
На следующее утро Люся Зайцева спешила в горком обычной дорогой — по Советской улице. У нее был очень мелкий, истинно дамский шаг: она бойко и часто постукивала точеными каблучками изящных меховых ботинок по обледенелому асфальту тротуара. То и дело попадались знакомые, тоже торопившиеся на работу, Люся звонко, тщательно выговаривая слова, отвечала на приветствия, здоровалась сама.
Люся заглядывала в витрины магазинов, думала и о предстоящем пленуме и о том, что Лена Лучникова, наверно, очень волнуется, и в уме прикидывала, сколько еще дней осталось до получки и где бы достать дымчатые чулки, которыми, как ей недавно рассказывали, «болеет» вся Москва.
— Люсечка! — раздалось сзади.
Люся остановилась. Ее догоняла Куренкова. В каждой руке она несла по тяжелому бидону — видимо, торопилась на базар продавать молоко. Люся знала Евдокию Трофимовну: Куренкова до войны носила Зайцевым молоко, но потом была уличена в том, что разбавляла молоко водой, и ей отказали.
Люся сразу поняла: Куренковой что-то нужно. Все ее сморщенное, сплюснутое лицо являло показное доброжелательство: Евдокия Трофимовна улыбалась широко, но улыбка у нее была неприятная. Поравнявшись с Люсей, она с трудом поспевала за ней, потому что Люся пошла еще быстрее.
— Красавицей стала. И ботиночки хорошие. Давно купила? — тараторила Куренкова, то заглядывая Люсе в лицо, то рассматривая одежду на ней.
— Давно, — сухо отвечала Люся.
— Нарядная ты какая стала! Словно и в Сибирь не ездила. Оттуда ты вернулась похудевшая, — все улыбалась старая женщина: некрасивая улыбка ее открывала редкие желтые зубы.
Люся, искоса взглянув на нее, промолчала.
— Ты все в горкоме работаешь?
— Да!
— Я вчера у вас в горкоме была. Девушка у вас там есть такая… хорошенькая, Леной зовут.
— Была, была такая девушка, — передразнила Люся и прибавила шагу. Она снова взглянула на Куренкову и усмехнулась — у той по носу катилась крупная капля пота, а она, «язык на плечо», все бежала рядом с Люсей.
— Хорошенькая девушка! — повторила Куренкова. — Она замужем?
— Нет! — резко ответила Люся. «Что тебе нужно, черт старый», — негодовала она.
Куренкова бежала за Люсей, переваливаясь с ноги на ногу, но бидоны она старалась удерживать на одном уровне, чтобы из них не плескалось молоко.
— Часто Лена в горкоме допоздна остается? — в упор спросила Люсю Куренкова.
— Когда нужно, остается, — ответила Люся. Они подошли к перекрестку. Люся выждала минутку и ловко перебежала дорогу между двумя встречными машинами, Куренкова осталась позади, она уже не собиралась догонять Люсю. «Так тебе и надо», — оглянувшись, подумала Люся.
В горкоме Люся рассказала Лене о Куренковой.
— Все-таки напрасно ты с ней так, — укоризненно сказала Лена. — Она старая и… нельзя…
— Знаю, что нельзя, — с брезгливой гримаской сказала Люся. — Да уж очень она противная.
Тамара, придя с завода домой на обеденный перерыв, увидела, что обед, по обыкновению, готов, хотя Наталья Петровна куда-то ушла. Тамара вспомнила, что та собиралась на несколько дней за город к своей старинной знакомой. Обедать одной не хотелось. Обернув кастрюльки газетой, Тамара прикрыла их теплым платком, чтобы не остыли до прихода Игоря, и села писать родным письмо.
Во дворе скрипнула калитка. Тамара выглянула в окно. На крыльцо подымалась Куренкова. Она несла кринку молока.
Обычно Тамара ходила к Евдокии Трофимовне за молоком сама. Удивившись ее предупредительности, она быстро открыла дверь.
— Зачем вы беспокоитесь? Я бы вечером зашла.
— Ничего, ничего, Тамарочка… — хлопотливо ответила Куренкова.
