— Ты не в курсе дела? Ваши комсомольцы, то есть ваши вместе с нашими, выпустили какую-то газету, «Жало» называется. Там… ну, одним словом, я этого тебе говорить не буду, одним словом, они подрывают мой авторитет.
— Ну? — сказал Русаков, еще сам не зная, как отнестись к этому.
— Я приказал снять, а они перевесили на проходную вашего завода, как раз там, где мои рабочие ходят и все равно читают! Цылева твоя дерзит. «Попробуйте снимите, — говорит, — еще хуже вас разрисуем!»
— Д-да, некрасиво получается, — прогудел Русаков. — Одну минуточку. — Прикрыв рукой трубку, он обратился к начальникам цехов.
Те уже все читали «Жало», и никто не увидел в нем ничего страшного. Болотникова была того же мнения, тем более, что и Цылева с ней советовалась. Наоборот, все радовались войне, которую подняли комсомольцы Озерной против бюрократов из строительства.
Через несколько минут Русаков сказал в трубку:
— Алло! Прокофий Фомич! Сочувствую тебе, да, сочувствую. К сожалению, поделать ничего не могу, прав не имею. Обращайся в комитет комсомола, да, да, к Цылевой, к Цылевой…
Весна врывалась в горком сквозь открытые форточки свежим весенним воздухом, ветром, звуками помолодевшей улицы.
Наталья Петровна в этот день наломала разбухших березовых почек и приготовила настой, который она любила втирать в поясницу, когда в сырую погоду у нее начинались боли. Она отнесла этого настоя соседу, мужу своей подруги.
В хлопотах Наталья Петровна забывалась, ведь она замечала, что вот уже месяц Игорь и Тамара почти не разговаривают друг с другом. Наталья Петровна пыталась заговорить с Тамарой, узнать от нее, в чем дело, но та грубо ответила ей:
— Ах, отстаньте от меня, ради бога! Спросите у сына, может быть, он вам пожалуется!
Но Игорь не жаловался. Хотя иногда ему хотелось рассказать все матери, не создавать в доме этих мучительных, тревожных загадок. Но что он будет рассказывать? Глупую, грязную сплетню? Игорю казалось, что он взрослее и выше этого. О Тамаре все труднее было думать, Игорь чувствовал, что не понимает ее и любит. Эти дни размолвки становились все невыносимее. Иногда Игорь сердился. И Тамара, наверное, все-таки любила Игоря, если каждый день с молчаливой ревностью следила, где и с кем бывает он.
В коридоре Игорь встретил Лучникову, на мгновение ему стало неприятно, словно Лена была виновата в том, что случилось. Если бы Игорь в эту минуту взглянул на девушку, он увидел бы испуг и недоумение в ее зеленоватых, пронзительных глазах.
Лена видела, что Соболев замкнулся, и у нее было такое ощущение, словно ей чего-то стало не хватать, словно не светлее, чище, а мрачнее стало вокруг. Что-то удерживало Лену от расспросов. Может быть, она заметила, что Соболев избегает разговоров с ней. Но Лена Лучникова так верила в дружбу с Соболевым, большую и чистую, что не могла заподозрить ничего дурного.
— Товарищи, а ведь сегодня первое апреля! — вдруг, вспомнив и улыбнувшись, сказала Лучникова, входя в общую.
— Да, — сказала Зоя Грач. Она и сама любила этот день — день весенних шуток, веселых обманов.
Часов в двенадцать Лена Лучникова вдруг подмигнула Зое Грач и Силину, сняла телефонную трубку и назвала номер Соболева — прикрыла трубку папиросной бумагой.
— Это из лесного техникума звонят, — сказала она, облокотившись о стол, и дразнящими глазами смотрела куда-то мимо товарищей.
В эту минуту Лене казалось, что она сейчас скажет что-то такое, на что Соболев ей ответит так же хорошо, как прежде, и объяснятся и тревога, и боль, и недоговоренность. Да ведь этого и не может быть — недоговоренности между нею и Соболевым.
— Мне дали очень серьезное поручение, товарищ Соболев, — говорила Лена, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в телефон. — Комсомольцы меня просили узнать, почему вы, товарищ Соболев, все время такой, что к вам… ну, ну… подойти страшно, ну, точно вы лягушку проглотили?
В общую заглянула Валя Кузнецова. Она широко раскрыла глаза, увидев, что Лучникова почему-то говорит в телефон через папиросную бумагу, а когда поняла, в чем дело, то громко рассмеялась и убежала. Мягко, чуть гулко прозвучал и рассыпался в горкоме ее легкий, беззаботный топоток.
Соболев не стал отвечать Лене и положил трубку. Валя Кузнецова обежала все комнаты.
— К Соболеву на совещание! Срочно, срочно! — звучал ее голосок, и казалось, что даже веснушки стали ярче на круглом, по-прежнему удивленном маленьком лице.
— Ну что же, надо идти, — сказал Силин и поднялся, забирая с собой объемистый блокнот.
Зоя Грач улетела из общей, словно ее ветром выдуло. Простучала по коридору каблучками Люся Зайцева.
— Что, товарищи? — изумленно спросил Соболев, когда горкомовцы собрались у него в кабинете.
— А совещание? — и все посмотрели на дверь, точно сквозь нее можно было увидеть Валю, которая, наверное, сейчас сидела на своем обычном месте, в приемной у машинки.
Но веснушчатая смеющаяся Валя как раз в эту минуту заглянула в кабинет и тотчас скрылась.
— Все-таки это безобразие, — вспыхнув и побледнев от злости на эту девчонку, сказал Силин.
