Толя уже не прежним спокойным, а сердитым, исподлобья взглядом смотрел на Лену. Потом он посмотрел вслед искрам, которые вылетали из костра веером, красновато-золотым вихрем, они то летели вверх стремительно, и тогда каждая искорка оставляла за собой струйки — золотой след, то вдруг искр становилось меньше, улетали лишь редкие яркие точки и змейки, тогда становился резче смолистый запах и над костром виднелся синеватый дымок. Кто-то воткнул в костер сухую елку. Костер вспыхнул и стал высоким, выше леса. Певуче потрескивали смолистые ветки. И к самому синему небу понеслась, кружась и волнуясь, метель крупных оранжевых, золотых искр. Палатки хороводом стояли вокруг костра, входами к огню.
— Лена, — вдруг напрямик спросил Толя, — а какие у тебя были отношения с Борисом?
Дежурные принесли еще веток и снова ушли в лес. Лена, разламывая на коленях звонкие сухие ветки и подбрасывая их в огонь, не сразу ответила.
— Товарищеские, а потом немного романтические, очень немного! А потом просто плохие. Твой брат карьерист. Я его сначала порядочным человеком считала. Он никого кругом не видит, кроме себя.
У Толи были и грубые слова для Лены. Хотел он спросить ее, а зачем дружила с Борисом, зачем вместе с ним ходила за город, зачем Лена вела себя так, что теперь вот Борис может говорить про нее гадости.
Но вместо этого Толя сказал:
— Не расстраивайся, Лена… — и хотел взять ее за руку.
И Лене этим он напомнил Бориса. Девушка отдернула руку и испуганно посмотрела на него.
— Когда-нибудь все само собой разберется, — сказал Толя, и Лена поняла: ему хочется еще поговорить о брате, но он бережет Лену, и Лена была благодарна ему за это.
Лена с облегчением вздохнула.
— Кажется, город сейчас так далеко… А смотри, здесь недавно был дождь: земля мокрая, — сказала она.
— Это роса.
— Да нет, роса на листьях, на ветках, а я про землю говорю. И как хорошо здесь! Мы в этом зеленом мире точно одна большая семья.
Лена тихонько засмеялась.
Где-то в вышине темно-фиолетовое ночное небо, которое едва можно было разглядеть сквозь ветви деревьев, прорезала молния. Долетел раскат грома.
— Вдруг дождь? — тревожно сказал Толя.
— Гроза, она короткая, — улыбнувшись, сказала Лена.
— А ты любишь музыку, Лена? — вдруг быстро спросил Толя. — Бетховена?
— Музыку? — мечтательно переспросила Лена. — Нет, ты знаешь, у нас в семье никто не занимался музыкой. Я ее просто не знаю. Вот песни советских композиторов очень люблю.
— Я тоже их люблю. Но ты много потеряла, если не знаешь Бетховена. Его слушаешь, и тоже хочется подняться и кричать от восторга. Такая сила! Вот у него… Слушаешь и слышишь: гроза, гром, все разбегаются. Скотина у ручья пьет воду. Пастух на дудке играет… Куда за этим литературе! Тут все… чувства человека… Я люблю, знаешь, дома включать радио: музыка играет, а ты к уроку готовишься, и на душе так хорошо.
Лена словно очнулась от вдохновения, с которым говорил Толя и которое словно заворожило Лену, и непонятно ей было, откуда в Толиных маленьких, бледных, зеленоватых глазах, во всем его длинном лице с горбатым длинным носом, к которому странно не шли очень прямые волосы, — во всем его облике было столько души, ума, жизни, большой человеческой красоты и обаяния. Просто хотелось смотреть ему в лицо, любоваться им.
Из одной палатки снова донеслась, нарастая, песня.
Лена встала, подошла к палатке, и Толя услышал ее убеждающий голос:
— Товарищи! Уже поздно, вы же спать людям не даете. Петь утром будем.
В палатке послышались смех, возня, но песня оборвалась.
Незаметно пробежали два часа.
— Надо и мне забираться в палатку, мое дежурство к концу, — сказала Лена Анатолию.
Но они просидели до утра.
Солнце, еще не показавшись, сбрызнуло лес пурпуром и золотом лучей. Поляна, на которой поздним вечером разместился туристский лагерь, была усеяна легкими белыми пушинками; они запутались в траве, белыми хлопьями легли на смуглую землю. Оказалось, поляну окружали тополя. Между тополями стоят прямые оранжевые сосны, на их ветках уже выросли стройные свечи, украшенные серебряными усиками подсыхающей смолы. И молодые шишечки, окруженные большими старыми иглами, висят рядом, они слеплены из крошечных шариков, из чешуек с ярко-зелеными сердцевинками; сожми такую, и она тихонько, звонко захрустит в пальцах, засочится, издавая нежный запах смолы и весны… И окажется, что каждая чешуйка состоит из двух живых, еще не раскрывшихся пестиков: сосна зацветает.
А рядом с соснами стояли ели, высокие, ярко-зеленые и стройные. И хотя все было прекрасно молодостью, ели были прекрасны именно своей старостью.
Время шло очень быстро. Вот за лесом, где-то между деревьями, малиновым краем сверкнуло солнце. Лене почудилось, что за деревьями послышались голоса. Нет, свои все в палатках. Лена и Толя сдали дежурство.
Под прохладным брезентом палатки Лена тотчас заснула таким крепким сном, который бывает только на свежем воздухе да после бессонной ночи.
