пели в другом.
Песни переплетались, наслаивались одна на другую.
Дети, уезжавшие в зеленую даль, и не подозревали, что из окна на них смотрит секретарь комсомольского горкома, человек, который думает о судьбе этих малышей и немало труда, времени, сил отдал, чтобы лето у них было хорошее. Какое им было до него дело? А Игорь, отодвинув рукой шторку, выглаженную еще Тамарой, смотрел на них и думал: «Как сделать, чтобы эти дети росли, понимая, что прожить узкой маленькой жизнью гораздо легче, но большое человеческое счастье можно найти только на большом, трудном пути. А как нам всем хочется счастья!»
— Ты поспал бы… — снова нерешительно сказал Силин.
— Ну что ты!
Через двадцать минут Игорь был в горкоме. В приемной взапуски стучала на машинке Валя. Женя Картавых молодцевато, то раздергивая, то задерживая застежку-молнию на куртке, иногда выпуская ее и для убедительности размахивая руками, рассказывал товарищам о каких-то своих, должно быть, южных прошлогодних впечатлениях.
— Камбала плывет, прямо страшно, а зажаришь ее, свежую, чистая курятина. А то еще есть рыба корюшка. Вот ее подхватишь в начале лета в устье реки, зажаришь — ну, чистые огурцы. Прямо запах огурцов.
— Игорь! Я к тебе! — закричал он, увидев Соболева.
— Заходи, — сказал Соболев и стал разговаривать с Картавых, удивляясь сам себе: он еще может думать о тренировках, о гимнастических городках и теннисных кортах, о спортивных площадках.
— Игорь! — взволнованно сказала Зоя Грач, останавливаясь в дверях. — Пивзавод и деревообделочный до сих пор не завезли в свои лагеря продовольствие.
Соболев устало посмотрел на Зою. У него были опущены уголки губ и было такое странное безразличие, утомление в лице, что Зое стало неловко. Но тут же Игорь подумал о детишках, которые ожидают выезда в лагерь. И что за головотяпы! Соболев нагнул голову, чтобы Зоя Грач не видела выражения его лица, и сказал:
— Хорошо, я сейчас поднимусь в горисполком и узнаю, в чем там дело.
С Шибутовым, председателем горисполкома, Соболев договорился быстро и, не заходя к себе, вышел на улицу. И хотя было время, в какое Соболев обычно не ходил в горком партии, он направился к Пурге.
Он, по обычаю, без предупреждения, зашел к первому секретарю горкома партии. Артем Семенович указал ему на стул и занялся с директором птицекомбината, который просил отвести ему новое помещение для инкубатора; с председателем пошивочной артели, который просил устроить на лечение его дочь; с маленьким согнутым стариком, который судился с братом из-за квартиры. Все эти разговоры были знакомы Соболеву, все эти люди что-то доказывали Артему Семеновичу, волновались.
«Боже мой, как у меня болит голова, — подумал Соболев. — А отчего ей болеть? Зачем болеть?»
Потом Соболев смотрел, как Пурга записывал что-то, и острое перо самописки неторопливо бежало по глянцевому листу бумаги. Пурга отдал написанное секретарю.
— Что у тебя, Соболев? Да что с тобой? Из обкома нагоняй получил, брат ты мой, что ли?
Соболев сказал, что случилось.
Он не слышал, как Пурга вышел из-за стола. Почувствовал лишь, что тот обнял его за плечи.
— Соболев, да подожди ты… ты… Расскажи толком, как случилось, Игорь!
Соболев рассказал. Рассказал, как ревновала его Тамара, как последнее время они часто ссорились. Рассказал про записку, про все, про все и про то, как у него сейчас вертится что-то в глазах, он, кажется, ничего не понимает.
Пурга крякнул, качнул головой и затормошил Соболева.
— Любишь?
— Тамару? Да, Артем Семенович, иначе не пришел бы к вам.
— Ну это напрасно, если б не пришел. Что ревновала тебя жена, я раньше… слышал. Признаться, нарочно, не разговаривал об этом с тобой. Сначала присмотреться хотел… Были к этому основания?
— Нет!
Пурга думал еще о многом, о чем Соболев сгоряча и не подумал: про общественность, что развод — это значит газеты, объявление в газете. А горком комсомола читает лекции о том, как построить счастливую семью.
— Ну, хочешь, я поговорю с этим… франтом, с Крутилиным?
— Нет! Не надо. Да и поздно.
— Что поздно? — серьезно возразил Пурга. — Я тебя понимаю. Но ведь главное — человек. Бывают на свете ошибки и пострашнее. И ты сам тоже виноват. Такое в семье творилось, а молчал.
— Крутилин будет отцом, Артем Семенович.
Пурга вскинул голову и ничего не сказал.
Лицо у Соболева после бессонной ночи стало жестче, словно выдвинулся вперед подбородок и иначе легли губы.
— Да, брат ты мой, — словно соглашаясь, а думая о своем, заговорил Пурга. — А ведь и я в этом виноват. Да ведь тебе от этого не легче. Должен я был, обязан был вмешаться вовремя. А я все ждал.
И Соболев понял, почувствовал, что Пурга переживает за него гораздо больше, чем ему показалось сначала.
— Да, вот так, — сказал Соболев, потому что нечего было больше сказать.
