Зотов при свете лампы перечитывал донесение в центр.
За дверью послышались шаги. Зотов поднял голову. В комнату вошли Буденный и Ворошилов.
— Ну как, Степан Андреич, готово? — спросил Ворошилов, снимая бекешу и вешая ее на крючок.
— Так точно: — Зотов поднялся со стула и подал Ворошилову бумагу с мелко напечатанным текстом.
— Давайте прочтем, Семен Михайлович, — предложил Ворошилов, — может быть, что и пропустили.
Он присел к столу и стал читать вслух.
В обширном донесении, адресованном Ленину, сообщалось о взятии Конной армией городов Ростова и Нахичевани с захватом в плен десяти тысяч солдат и офицеров противника, танков, артиллерии и колоссального обоза.
«Противник настолько был разбит, что наше вступление в города не было даже замечено им, — читал Ворошилов, — и мы всю ночь с 8 на 9 января 1920 года ликвидировали разного рода штабы и воинские учреждения белых…»
Далее сообщалось, что только сильнейшие туманы помешали преследовать противника и дали ему возможность уничтожить переправы через реку Койсуг у Батайска. Переправы через Дон и железнодорожный мост целы…
— Кстати, мост взят под охрану? — спросил Ворошилов, прерывая чтение и взглядывая на Буденного.
— Я еще тогда распорядился, — сказал Буденный. — Охрану несет штабной эскадрон четвертой дивизии.
— Ну и прекрасно… — Ворошилов пробежал донесение. — А ведь подробно написали. Ну, это хорошо. Владимир Ильич любит, когда пишут подробно.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказал Буденный. Дверь распахнулась. Вошел Пархоменко.
— Ну, что хорошего, комендант? — спросил Буденный, пытливо оглядывая начдива.
— Разрешите доложить, товарищ командующий, — сказал Пархоменко, прикладывая руку к папахе, — в городе наведен полный порядок. Части расквартированы.
С улицы донеслись звуки духового оркестра.
Ворошилов поднялся, прошел через комнату, раскрыл дверь и вышел на балкон. Вниз по Садовой сплошной колонной шла конница. Под светом месяца всадники, подкачиваясь в седлах, ехали по шестеро в ряд.
«Да, — думал Ворошилов, любовно глядя на бойцов, — мы одержали большую победу, но еще придется, придется побиться…»
Музыка смолкла. Постукивали сотни копыт. Гремели тачанки, орудия, зарядные ящики. Поблескивая на наконечниках значков и знамен, на колонну лился тихий мерцающий свет.
Полк проходил и, как видение, таял во мраке. Все слабее становились журчащие звуки подков по булыжнику, Наконец они смолкли. Все вокруг замерло. И только месяц продолжал светить над засыпающим городом…
Степан Харламов не задержался в госпитале. Не прошло двух месяцев, как он вернулся в полк. И вот он сидел в небольшой хате вместе с товарищами, тут набилось не менее тридцати человек, и с улыбкой слушал Митьку Лопатина, который, потряхивая упавшим на нос рыжеватым вихром, рассказывал сидевшим и лежавшим товарищам:
— Было это, чтобы не соврать, в июне восемнадцатого года. Служил я тогда в Красной гвардии, в конном отряде товарища Сарычева.
Шибко хороший был командир. Все, бывало, говаривал: «Одно нынче лучше двух завтра». Да. И вот аккурат под Луганском у нас бой произошел. Разбили нас немцы. И товарища Сарычева убили. А у меня коня подвалили. Спешили, значит. Иду, думаю — как бы мне совсем тут не остаться. Помните, какой голод был? А я третьи сутки не евши. Это ж известно: брюхо — злодей, старого добра не помнит. И вот иду, иду, и вдруг что такое? Кругом битые лежат. Наши, немцы. «Максимка» брошенный. Пушка подбитая. И как есть ни одного живого человека. Видно, большой бой был. Даже жутко мне стало… Вдруг гляжу — конь под седлом пасется! Шибко охота было мне поймать того коня. Только я к нему, а он — хвост трубой и от меня! Все же я его обратал. «Ну, — думаю, — теперь я с конем». И только собрался на него садиться, гляжу — конный бежит. Личность строгая, в усах, весь в черную кожу одетый. На груди, вот это место, знак какой-то.
— Кто же это был? — спросил один из бойцов.
— Погоди, по порядку. — Митька Лопатин бесцеремонно затянулся самокруткой соседа и продолжал: — Подъезжает ко мне этот самый человек и спрашивает; «Откуда ты такой приблудился?» Тут я ему все как есть рассказал.
«Пулеметчик?» — спрашивает. «Нет, простой красногвардеец». — «Ну это все равно. Ложись давай за пулемет». — «Так я ж не умею». — «Ничего, сейчас научишься… Гляди, вон дырка. Видишь? Суй в нее вот эту штуку — лента называется… Засунул? Так. Теперь гляди, справа ручка. Крути ее два раза. Да не на себя, а от себя! Экий раззява!.. Ну, вот. Теперь у тебя пулемет заряжен. Понял? Берись руками вот за эти ручки, а большие пальцы кверху держи. Так. Видишь две кнопки? Чтобы открыть огонь, жми на них большими пальцами… А ну, попробуй!»
Я «попробовал», да со страху выпустил всю ленту. Двести пятьдесят штук! Тот кричит, ругается. А откуда мне знать, как его, «максимку», остановить? Он же, проклятый, палит, трясется, как бешеный!.. Ну, ладно. Тут он мне объяснил и говорит: «Будешь прикрывать отступление. А как увидишь немцев — пали!» С тем и уехал.
