Слева, где шла 6-я дивизия, тоже доносился шум боя. Встретившись с частями 4-го конного корпуса белых, Тимошенко энергично атаковал неприятеля, сбил его и преследовал. Но тут к белым подошли резервы. Опираясь на развернувшуюся в центре 20-ю стрелковую дивизию, буденновцы вновь перешли в наступление. Вскоре белые дрогнули и, не выдержав повторных атак, начали постепенно отходить. Командующий войсками деникинцев генерал Сидорин, следивший за ходом боя с самолета и бросавший бомбы, по слабости зрения или по другой причине никак не мог определить, где свои, где чужие, и, как оказалось, усердно бомбил своих, чем и способствовал усилению паники.
Однако 28 февраля попытка взять Атаман-Егорлыкскую силами одной конницы не удалась. Особенно пострадали приданные Конармии кавалерийские дивизии Гая и Блинова. Они встретились с хорошо организованной обороной, попали под сосредоточенный артиллерийский огонь и подверглись фланговым конным атакам. От всей Кавказской дивизии Гая осталось 300 сабель, меньше полка. Сам Гая был тяжело ранен. Пришлось отойти.
К деникинцам беспрерывно подходили подкрепления. Теперь не оставалось никакого сомнения, что именно тут, в районе Атамаы-Егорлыкской, в самые ближайшие дни произойдет генеральное сражение между основными силами красных и белых и это сражение определит исход гражданской войны на Северном Кавказе.
Об этом и думал Ока Иванович, лежа на своем сундуке и краем уха прислушиваясь к разговорам бойцов.
— Ну а что тебе Тимошенко? — говорил Харламов молодому бойцу в заячьей шапке. — Строгий? А как же! С вашим братом, стало быть, иначе нельзя — забалуетесь…
Самим хуже будет… А так, в рассуждении мыслей, человек он справедливый, заботливый.
— Правильно, — подтвердил пожилой боец с забинтованной головой. — Я его хорошо знаю. Я ведь раньше в пехотной Богучарской дивизии служил, в конной разведке, на Украине формировались. Да. А под Новым Осколом в госпиталь попал. Плохо. Врачей нет, и сестер тоже. Поразбежались. Потому как продовольствия не было. Перевязать некому. В общем, тяжелое положение. И вот аккурат он в госпиталь заходит. Смотрит — непорядки.
— Это ты за кого говоришь? За Тимошенко? — спросил Митька Лопатин.
— Ну а за кого же! За него и говорю. Ты слушай. Да, заходит и спрашивает: «Ну как, ребята?», А бойцы ему в ответ: «Як воевать — так треба, а як заболели — так никому не треба: йоду немае, бинтов немае…» Тут он ужас как осерчал! Вызывает бойцов, с ним было два эскадрона, и приказывает: «Снять всем нижние рубахи, выстирать, высушить, нарезать бинтов и перевязать раненых пехотных товарищей». Потом потребовал эскадронного лекпома, назначил его главным врачом госпиталя и пообещал из него душу вытряхнуть и от мягкого места ноги оторвать, если он будет плохо лечить. Вот, братцы, как!
— Что и говорить — справедливый командир, — согласился взводный Ступак.
— Батыр [22], помнишь, я достала целый сумка бинтов? — спросила Харламова сидевшая рядом с ним смуглая девушка.
— Помню. Все рубахи порвали, а тут бинты… Молодец, Нарма! И я, стало быть, твоими бинтами пользовался. — Харламов дружески положил руку на плечо сестры, шутливо обнимая ее.
— Не надо! — гневный огонек сверкнул в темно-карих глазах девушки.
Не любила Нарма Шаншугова, когда ее трогали. Даже такой батыр, как Харламов, которого она втайне очень любила, не имел права на это.
— Не сердись, — Харламов принял руку, искоса оглядывая прекрасное, словно чеканное из бронзы, лицо молодой калмычки, а сам подумал: «Ну и девка золотая!..»
В дверях задвигались. Вошедший штабной ординарец справился, не тут ли квартирует начдив 4-й Городовиков. На вопрос Оки Ивановича, зачем его нужно, ординарец отвечал, что командующий армией требует всех начдивов к себе.
Городовиков присел. Рядом спал на лавке начштаба. Оке Ивановичу было жаль будить начальника штаба, который, как он знал, всю прошлую ночь просидел над бумагами. Он нагнулся и тронул плечо крепко спавшего на полу человека в очках. Это был начальник оперативной части штаба дивизии Новиков, недавно прибывший с курсов командир, на вид совсем мальчик, лет девятнадцати.
— Васильич!.. Васильич!.. — тихо позвал Городовиков. — Васильич, ну-ка проснись.
Новиков поднял голову и чуть припухлыми глазами посмотрел на него сквозь очки.
— Пойдем в штаб, Васильич, — говорил Городовиков. — Семен Михайлович требует!..
Войдя в просторную избу, занимаемую полевым штабом армии, Городовиков невольно зажмурился: большие лампы-«молнии», стоявшие на пяти-шести малых столах с работающими за ними штабными писарями и машинистками, излучали ослепительный свет.
«Где они их набрали?» — подумал начдив, раскрывая глаза, и тут же решил, что лампы достали в Ростове, а до этого времени возили в обозе вместе с остальным трофейным имуществом. Он не ошибся.
Зотов стоял против самого входа. Одной рукой он опирался о стол, другой придерживал около глаз мелко исписанный лист и, привычно напирая на «о», диктовал машинистке.
