— Ух, ну и зол же я на этих поляков! — с досадой добавил он, помолчав. — Только б мне добраться до них — ни одного в плен не возьму.
Митька Лопатин с удивлением взглянул на приятеля.
— Так ты, значит, собираешься биться с поляками? — спросил он, усмехнувшись.
— А с кем же? — опешил Харламов.
— Надо соображение иметь, — рассудительно заговорил Митька-Лопатин. — Ты, поди, думаешь — их рабочие или крестьяне очень хотят с нами воевать? Как бы не так! Они ж трудящиеся, нам родные братья. Им очень это по вкусу пришлось, что мы своего царя и буржуев скинули. Мы с панами биться идем, с белополяками, а это, как бы сказать, все равно что паши белогвардейцы. Вот с кем биться будем. Понимать это надо…
На улице послышался легкий стук конских копыт. Харламов поднял голову. Молодой боец вел игравшую на поводу пегую лошадь.
— Куда ведешь? — спросил Харламов. Боец усмехнулся.
— Новому командиру. Он коня себе требовал.
— Так она ж не дается?
— А мы спытать хотим, что он за кавалерист. А то ездиют тут всякие…
— Не води! — строго сказал Харламов.
— Сачок велел. Харламов нахмурился.
— Вы вот что, ребята: эти шутки бросьте. Парень он хоть и молодой, но хороший и нам подходящий. Я его знаю. Веди ее зараз же обратно! А Сачку скажи, что кобыла, мол, вырвалась и убежала… Да смотри у меня…
Возвратись в эскадрон, Ильвачев беседовал с Иваном Ильичом и находившимся тут же секретарем партийной ячейки Леоновым, пожилым луганчанином, гордившимся своей совместной работой с Ворошиловым и Пархоменко, когда в дореволюционные годы они работали на заводе в Луганске.
Разговор шел о предстоящем походе. Леонов отмечал, что за последнее время бойцы окрепли морально и выросли политически. Поэтому, как говорил он, задача, которую ставили бойцы себе прежде — воевать за свою хату, за свое село, — отошла на задний план. Теперь перед ними уже более широкие горизонты и цели. Они подлинные солдаты пролетарской революции и готовы жертвовать своей жизнью за рабочее дело.
— Конечно, среди них есть несознательные элементы. — гудел Леонов сипловатым баском. — Вот, к примеру, в нашем эскадроне Назаров и Хвыля. Добровольцы. Не желают идти на Западный фронт. Уж я к ним и так и так подходил. Стыдил. Примеры давал. Уперлись несообразно. Хозяйство, мол, поразбито. Так и не уговорил.
— Сколько в эскадроне партийцев? — спросил Ильвачев.
— С командиром пять человек. Да вот еще двое подали заявления. — Леонов провел рукой по полевой сумке. — Лопатин и Харламов. Дружки.
— Что за люди?
— Ребята замечательные. Один наш, донбассовский, другой с верхнего Дона.
— А ты их хорошо знаешь?
— Хорошо. У меня весь эскадрон как на ладони.
— Прекрасные бойцы! — сказал Иван Ильич. — Я давал рекомендацию.
— Ах, да! — спохватился Леонов. — Чуть не забыл. — Он вынул из кармана записную книжку и, заглянув в нее, сказал: — Вот еще происшествие. Марко Кирпатый с третьего взвода спирту достал. Напоил Гришина и подбивал его красть мед у хозяина. Сущая несообразность.
— Скажите командиру взвода, пусть пошлет обоих ко мне, — приказал Ильвачев.
— Есть такое дело. А какие будут установки на ближайшее время? — спросил Леонов, пряча книжку в карман.
— Дисциплина движения на походе и сбережение конского состава, — отозвался Ильвачев. — Я проведу беседу перед выступлением.
— Так мне покуда можно идти?
— Можно. Да пошлите поскорее этих двух человек. Леонов поднялся, приложил руку к козырьку суконного шлема и, опустив ее, пошел со двора.
— А, кажется, хороший старик, — сказал Ильвачев, глядя ему вслед.
— Толковый, — подтвердил Ладыгин. — Бойцы его очень уважают…
К двенадцати часам дня весь Ростов пришел в движение. По улицам валил густыми толпами народ. Балконы и окна домов были полны любопытных. Во все стороны сновали мальчишки.
С верхних этажей уже было видно, как, поблескивая оружием в густой туче клубившейся пыли, в город входила колонна. Горожане выходили на улицы и, возбужденно переговариваясь, толпились вдоль тротуаров.
Внезапно в глубине улицы показалось несколько всадников. Махая плетьми, они гнали галопом. Слышно было, как подковы рассыпали по камням мелкую дробь. Передний, в шахтерской блузе и расстегнутом шлеме, с ходу остановив лошадь так, что она заскользила на задних ногах, спросил, как ближе проехать к ипподрому. Получив ответ, он взмахнул плетью и пустился в галоп. Вдоль улицы пробежал легкий трепет. Народ зашумел, колыхнулся, подвинулся вперед. Вдали послышались громкие крики «ура». Люди приподнимались на носки, поглядывая в глубину улицы, но там ничего не было видно, кроме целого моря голов.
— Едут! Едут! — раздались голоса.
Из-за поворота появились два всадника. За ними, по шестеро в ряд, ехали трубачи на белых лошадях. Позади трубачей колыхались распущенные знамена, а дальше, во всю ширину улицы, сплошной стеной двигались всадники.
Онемевшая на минуту толпа затаив дыхание наблюдала за войском. И было на что посмотреть: с тяжелым топотом, грохоча артиллерийскими запряжками, в облаках пыли, поднятой копытами лошадей, с лихими песнями и под звуки труб в город вступала Конная армия.
