— Какой знакомый. Если тот самый, то друг… Где он сейчас?
— На квартире, должно быть. Вон второй дом направо от церкви, — показал Митька.
— Ну, товарищ, спасибо… Да, о самом главном забыл. Вы что, всю деревню занимаете?
— Нет, верх свободный… Ну, покуда, товарищ… Я, извиняюсь, дневалю. — Митька приятельски кивнул Каштанову и пошел на свою лавочку.
«Смотри, сколько много народу приехало!» — думал он, вновь расположившись на лавочке подле крыльца и поглядывая на проходивший мимо обоз.
Вблизи послышались шаги.
По улице шел боец Марко Сюсявый, прозванный так за то, что говорил, словно плевался. Он подошел к Митьке и, поздоровавшись, присел с края на лавочку.
— Что, дневалишь? — спросил он, помолчав.
— Ага, — кивнул Митька.
Сюсявый вынул из кармана кусок пирога, отломил половину и протянул Митьке,
— Хочешь?
— Нет. Только поел.
Из-под крыльца, загребая толстыми лапами, выполз на брюхе щенок. Виляя хвостом, он подошел к Сюсявому и большими глупыми глазами умильно уставился на пирог.
Лопатин потянулся и ласково погладил щенка по шишкастой голове. Тот, слабо повизгивая, ткнулся мокрым носом в сапог Сюсявого и тронул его лапой.
— Что, жрать хочешь? — спросил Сюсявый-насмешливо. — Только пирогами и кормить вашего брата. Уйди, шалава! Ну? Кому говорю?! — Он замахнулся.
Щенок отскочил, склонив голову набок, поставил ухо торчком.
— Товарищ Лопатин, — заговорил Сюсявый, с хрустом пережевывая кусок пирога. — Я имею тебе один вопрос задать.
— Ну?
— Чего это ребята в партию записываются? Давать, что ль, там будут чего?
— Кому?
— Ну, тем, которые партейные.
— А ты чего интересуешься?
— Хочу себе записаться.
— Не примут, — сказал Митька с твердой уверенностью.
— Почему? — спросил Сюсявый, моргнув белыми, как у мокрицы, ресницами.
— Да так, не примут — и все.
— Нет ты все же скажи: почему твое такое мнение?
Ты пример дай.
Митька пристально посмотрел на него.
— Ком-да Гришин у мужика мед забрал, ты чего сделал? — спросил он, прищурившись.
— Как что? Заявил!
— А раньше?
— Что раньше?
— Ты же сам Гришина на это дело толкнул. Думаешь, мы не знаем? Ты чего ему сказал? Давай, мол, бери. А сам побежал к командиру. Это вместо того, чтоб товарища от плохого остеречь. Выходит, что ты самый что нм на есть провокатор. А разве такие вредные люди партии нужны?.. Ты знаешь, что такое есть партийный товарищ? — Митька помолчал, сердито сдвинув тонкие брови. — Партийный товарищ должен быть чистым, жак стекло, чтоб его насквозь видать было, каков он есть человек… Завидовать товарищу не должен — это раз! — Митька загнул палец. — Товарищу помогать, не задаваться. Наистрожайше партийную линию проводить… Да мало ли чего… А ты товарища подсидел, а сам в партию ловчишься? Нет, друг, этот номер ваш старый. Не выйдет.
— Подумаешь! Всего раз и ошибся. Что я, буржуй?
— Это неважно, кто ты такой, раз ты жулик и шибко вредный человек.
Митька потащил из кармана кисет с махоркой и в сильном волнении стал крутись козью ножку.
Щенок, набравшись храбрости, вновь подошел и, нюхая воздух, потянулся к остаткам пирога.
— Уйди, постылый! — крикнул Сюсявый.
Он с силой ударил ногой под брюхо щенка. Тот отлетел в сторону, поджал хвост и, громко скуля, полез под крыльцо.
— Зачем ударил? — Митька встал со скамейки. — Зачем животное бьешь?!
Они, тяжело дыша, стояли один против другого, как петухи, готовые пустить в ход кулаки.
— Эй, Донбасс! Давай на-гора! Смена пришла! — послышался позади знакомый голос Назарова. — Вы что, ребята, не поделили чего? — спросил он, подходя и усмехаясь.
— Нет, так, — сказал Митька, глядя вслед Сюсявому, который, озираясь через плечо, быстро шел по улице.
— Ну, значица, я заступил, — заявил Назаров.
Он присел на лавочку. — Иди отдыхай.
— Отдохну потом, — сказал Митька Лопатин. — Надо к лекпому зайти, а потом пойти искупаться.
Ушаков сидел за столом в небольшой чистой хате и, чуть шевеля губами, писал донесение в подив. Карандаш быстро бегал по бумаге…
«Считаю совершенно необходимым отметиь исключительно высокий боевой дух бойцов. Несмотря на потери от аэропланных бомб и тяжелой артиллерии, красноармейцы рвутся в бой. Имел место случай…»
В дверь сильно постучали.
— Войдите! — оглядываясь, сказал Ушаков. Вдруг брови его поднялись, лицо просияло. — Васька?! Каштанов?! Каким ветром тебя занесло? — воскликнул он, поднимаясь навстречу товарищу.
— Не ветром, а вихрем революции, Павел Степаныч, — улыбаясь, ответил Каштанов.
Он подошел к Ушакову. Друзья крепко расцеловались.
— Вот дела! Ну прямо как с неба упал! — весело говорил Ушаков, обнимая товарища. — Ну, как ты? Как там наши ребята?
— Я ничего… А Гусев как в семнадцатом ушел в Красную гвардию, так с тех пор не слыхать.
— Ну, а Савельев?
— В Царицыне в губкоме работает, если еще на фронт не ушел.
— Так… А Панов где?
Каштанов поморщился, махнул рукой.
— Этот не выдержал, хлипкий оказался. Наверное, теперь зажигалками торгует, как говорится… А ты все воюешь?
— Воюю. Сам видишь, куда забрались.
— Забрались далеко… Ну что ж, это хорошая наука панам. Не мы первые в драку полезли, вперед будут умнее…
