— Небесная кавалерия — даешь, берешь, огребаешь! — с насмешливой грубостью отвечал ехавший впереди невзрачный всадник в офицерской бекеше.
добавил всадник в бобровой шапке. По тачанкам пронесся хохот.
— Ловко отбрил! — усмехнулся сидевший в тачанке лохматый человек с прозрачно-бледным лицом актера-пропойцы.
«Махновцы!» — решил Бахтуров.
Так оно и было. Сам Махно, сославшись на нездоровье, остался в тылу. Он слышал, что у белых на Перекопе много артиллерии. Это обстоятельство и послужило причиной его внезапной болезни. Колонну вел его помощник Каретников. Он-то и ответил на вопрос Бахтурова и теперь, оглядываясь на военкома, шептал что-то ехавшему рядом с ним Щусю.
Выступив в восемь часов утра из Каховки, 11-я дивизия двигалась к селу Агайман.
Была пройдена почти половина пути. Хорошая с утра погода к полудню сменилась метелью. Ледяной ветер кружил в степи снежные вихри, с воем и свистом неистово хлестал по колонне и злой колючей крупой бил в лица бойцов.
Впереди, на белом покрове степи, едва заметными черными точками мелькали дозорные.
Вихров; ехавший на своем обычном месте позади Ивана Ильича, тер замерзшие уши и ерзал по седлу, чувствуя, как сухой снег, словно белые колючие искры, летел в глаза и обжигал воспаленное лицо. На ночлеге в Каховке Харламов достал где-то стеганый ватник и принес его командиру, но Вихров отказался от ватника и теперь, ругая себя за отказ, мерз отчаянно. Ему казалось, что ледяной обруч все сильнее сжимал его голову, а встречный ветер продувал-др самых костей. «А ведь так я, пожалуй, замерзну, — подумал он. — И зачем я отказался от ватника?». Он вынул из стремян окоченевшие ноги и, пытаясь согреться, начал покачивать ими в такт хода лошади.
Позади него послышался топот. Вихров оглянулся. К нему подъехала Маринка.
— Алеша, замерз? — спросила она.
— Да нет, не очень, — отвечал он, стараясь приободриться. — А что?
— Не скромничай. Смотри, какой ветер! На, надень, — предложила она, подавая башлык.
— Где ты взяла?
— Митя, как на курсы уезжал, мне оставил.
— Ну спасибо, Мариночка, — поблагодарил Вихров, принимая башлык.
Впереди показались разбросанные в степи постройки какого-то хутора.
По рядам прошло оживление: из головы колонны передали приказ становиться на большой привал.
Несмотря на конец октября, в Севастополе стоял теплый солнечный день. Синий простор моря, уходя в глубину и раздаваясь все шире, сливался у горизонта с бездонно голубым куполом неба. Солнце отражалось в воде, и казалось, в набегавшую зыбь сыпались золотистые блестки.
На бульваре, где играл военный оркестр, медленно двигались навстречу друг другу вереницы людей. Над толпой плыл целый цветник летних зонтиков.
Тут же за столиком летнего кафе сидели два офицера. Один из них, полный полковник в белой черкеске, то и дело вытиравший платком потное лицо и лысую голову, скользил взглядом по пестрой, звенящей шпорами нарядной толпе. Другой, войсковой старшина [38], в английском френче с большими карманами, тоже не старый еще человек с подслеповатыми, как у крота, крошечными темными глазками, наблюдал двух английских морских офицеров, которые, безмолвно презирая всех и все, с высокомерным видом приканчивали вторую бутылку мартеля.
Лакеи-татары, мелькая черными фалдами, бесшумно сновали между столами.
— Ты только погляди, Григорий Назарыч, — зашептал войсковой старшина, потянувшись к полковнику. — Третью бутылку коньяку начинают.
— Кто?
— Англичане.
— На это они мастера, — сказал полковник, оглядываясь. — А ты что же не пьешь, Крот? — спросил он, величая приятеля по кличке, полученной им еще в корпусе, где они когда-то вместе учились. Полковник налил рюмки. — Ах, канальство? — продолжал он, глядя на текущую мимо толпу. — Ты только посмотри, сколько блеску! Глаза разбегаются… А гвардеец-то, гляди, гляди, как вышагивает! Прямо петух, только что хвоста нет. А появись красные — один пшик, и ничего не останется. Каждый будет рад спасти свою шкуру.
— Что ты о красных заговорил? Разве на фронте так уж плохи дела? — спросил войсковой старшина.
— А что хорошего? Мобилизация-то провалилась.
— Совсем?
— Да почти. Я читал на днях в штабе донесение генерала Анциферова. Он пишет, что в Ново-Алексеевке из двухсот семи мобилизованных крестьян осталось на восемнадцатое октября сто. Остальные дезертировали.
— Шомполами их! Шомполами! — зло сказал войсковой старшина. — Да я бы….
— Подожди, — перебил полковник. — Генерал Анциферов обратился к мобилизованным с речью и осудил дезертирство, сказав, что они понесут наказание. И что же? В ночь на девятнадцатое сбежало шестьдесят, а в ночь на двадцатое — остальные. И так везде. Да, пропадает, пропадает Россия…
— Н-да!.. — протянул войсковой старшина. Он прихлебнул из рюмки и посмотрел на толпу.
Там, возвышаясь над всеми на целую голову и держа под руку полную молодую даму в бриллиантах, проходил старик с окладистой седой бородой.
— Кто этот высокий? — спросил войсковой старшина.
