Кузьмич одним из последних ворвался в Агайман. Всюду во дворах слышались крики и выстрелы. Заглянув через плетень, он увидел, как два солдата в черных погонах — корниловцы — суетливо запрягали серых лошадей в экипаж. Третий, согнувшись под тяжестью, нес на спине большой окованный жестью сундук. Кузьмич оглянулся, но вблизи никого не было. Тогда, несмотря на то, что ноги его выбивали в стременах мелкую дрожь, он с шашкой в руке въехал во двор.
— Бросай оружие! — не своим голосом крикнул Кузьмич на солдата, который, оставив лошадей, целил в него из винтовки.
Грянул выстрел. Кузьмич поклонился свистнувшей пуле. Но тут, огромным прыжком махнув через плетень, с криком «даешь!» во двор вскочил Дерпа.
— Ну и ловок, черт его забодай! — вслух подумал Кузьмич, увидя, как Дерпа тремя ловкими ударами меча расправился с белогвардейцами…
Скоротечный бой закончился. Конармейцы хлопотали вокруг отбитых подвод. Проводили захваченных лошадей. По улице гнали большую толпу пленных.
— Федор Кузьмич! — окликнул Климов приятеля, который все еще не мог прийти в себя от пережитой опасности. — А я вас ищу. Куда это вы запропали?
— Да тут было Дерну убили, — заговорил Кузьмич, овладевая собой. — Он хотел кадетский штаб захватить. Они уже в фаэтоны грузились» Ну, значит, он въехал во двор, а они по нему — бац! Тут я, факт, на помощь бросился. Двоих зарубил, третьего насквозь шашкой проткнул. Хорошо, что вовремя успел, а то бы ему карачун!
Трубач с осуждающим видом покачал головой.
— Напрасно вы так рискуете, Федор Кузьмич, — сказал он укоризненно. — Ваше дело раненым помощь оказывать, а не в атаку кидаться.
— Никак не мог утерпеть, Василий Прокопыч. Товарищ погибает, а я что же, буду смотреть? Разве можно?.. Что это так быстро кончился бой? — Лекпом огляделся. — Мы на тылы, что ли, напали?
— Совершенно верно, тылы. Штабы и обозы, — подтвердил Климов. — Я слышал, комбриг Колпаков говорил, белые нас отсюда не ждали. У них фронт был на север. Туда пошла вторая бригада… Федор Кузьмич, давайте в хату зайдем. Совсем замерз! — предложил трубач.
Они спешились, вошли во двор и, привязав лошадей у телеги, направились в хату.
Курносый мальчишка лет трех, в белой рубашке до пяток, при виде их скрестил на груди руки и, выставив босую ногу, важно сказал:
— Даешь, бабка, сметаны!
— Ай да пацан! Умно рассуждает! — сказал, смеясь, Климов.
— А как ему не рассуждать? — охая и покачивая головой, заговорила баба в платке. — Только и слышит: «Давай». То один бежит, то другой… Спасибо вам, товарищи, хоть выбили их. У меня стояли самые окаянные люди. А хуже их нет, как с желтыми лентами на шапках. От них, бывало, только и слышишь: «Даешь! Кишки выпущу!» И господа бога, и Христа, и богородицу нехорошо поминали. Срам слушать! Вредные люди.
Из-за занавески послышался стон.
— Это что, больные у вас? — поинтересовался Кузьмич.
— Дочка моя. Умом тронулась. Эти, с желтыми лентами, прошлый месяц ее обесчестили. Так с тех пор и лежит. То смеется, то плачет… Нет ли у вас, товарищи, доктора?
— Доктор, хозяюшка, есть, — сказал Кузьмич. — И даже очень хороший…
— Стойте-ка, Федор Кузьмич, — оборвал его Климов.
На улице показались всадники. Один из них скакал, почти лежа на седле, охватив руками шею лошади. Кровь лила из разрубленной до подбородка щеки.
— Это кто же такие? — спросил тревожно Кузьмич.
— Вторая бригада. Разве не видите? — ответил трубач. — Вон комбриг Коробков Василий Васильич, — показывал он на всадника с пухлым, красным от гнева старым лицом, который, держа у стремени обнаженную шашку, что-то оживленно говорил ехавшему рядом с ним командиру в серой папахе.
— А ну давайте по коням, Федор Кузьмич. Видно, что-то случилось, — предложил Климов.
Сказав хозяйке, что еще вернутся, они быстро вышли из хаты.
Улица наполнялась скачущей конницей. У окраины села бойцы спешивались, передавали лошадей коноводам и быстро занимали рубеж обороны.
Коробков, стоя у колокольни, отдавал приказы штабным ординарцам. Его обычно спокойное лицо выражало тревогу.
— Ты что шумишь, Василий Васильич? — спросил, подъезжая к нему, командир первой бригады Колпаков, высокий худой человек с щетинистыми усами на тронутом оспой лице.
— Как что? — сердито закричал Василий Васильевич, показывая пожелтевшие, но еще крепкие зубы. — Барбович, прах его возьми, всем корпусом сюда идет. Разъезд у меня порубил! Вон он. Версты не будет. Давай высылай свою батарею. Моя уже на позиции. Встретим его беглым огнем…
Быстро темнело. Но с пригорка, на котором остановились оба комбрига, еще были видны двигавшиеся в степи черные колонны белогвардейцев.
От Агаймана ударили легкие пушки. Грохот покатился в сумрачном небе. Там, вспыхивая красными звездочками, рвалась шрапнель.
— Навряд ли он в атаку пойдет, — сказал Коробков.
— Почему ты так думаешь, Василий Васильич?
— Темно. А вдруг здесь вся Конная армия? Он же не знает…
Коробков не ошибся в своем предположении. Белые — это действительно были передовые части отходившего в Крым конного корпуса генерала Барбовича, — выходя из-под обстрела, быстро исчезали во мраке.
