Понимаете, наверное, плох был бы тот врач, который говорил бы, что тогда он ставил один диагноз, а теперь ставит другой. Нет, здесь не может быть двойных стандартов, не может быть внутреннего разделения. Есть закон, и у тебя есть моральное и нравственное право ему следовать. Дойдя до должности Генерального прокурора, человек, я думаю, должен понимать всю свою ответственность – не только профессиональную, но и моральную, нравственную. Поэтому я, конечно, не сомневаюсь, что расследование было проведено объективно.
Какие действовали на тот момент законы – мы можем спорить, насколько они давали нам возможность квалифицировать деяния, – но это были те законы, которые тогда действовали. Мы исходили из действовавшего Уголовного кодекса Российской Федерации, и даже после распада Союза привлечение должностных лиц на территории России по обвинению в измене несуществующему государству было законным и правильным. Они ведь посягали в том числе на суверенитет и независимость России как государства, пытаясь изолировать и парламент, и президента Российской Федерации. Поэтому мы убеждены, что, если бы дело справедливо рассматривалось, все было бы по-другому.
Мне часто говорят: а вот Варенникова же оправдали. Ну, во-первых, все гэкачеписты согласились с амнистией, а Варенников не согласился и правильно, наверное, сделал. Это были его взгляды, его убеждения. Его оправдали. Но я исхожу еще из того, что ГКЧП был похож на механизм часов, в котором каждая шестеренка приводит в действие другую. А тут получилось примерно так. Представьте себе вы пришли слушать оперу «Евгений Онегин», а на сцене только одна няня, которая поет свою арию, а потом рассказывает: «А вот тут Татьяна должна спеть Онегину о том-то и том-то». На процесс Варенникова остальные гэкачеписты были приглашены как свидетели, там им ничего не угрожало, там судили только одного Варенникова. В результате суд признал, что он выполнял приказы и не был идеологом ГКЧП и оправдал как человека военного, выполнявшего устав и приказы министра Язова.
И еще об одном загадочном эпизоде тех трех дней. С какого «перепугу» утром 21 августа они, заговорщики, все-таки сели в самолет и полетели в Форос – сразу после того, как не решились на силовую развязку, на то, чтобы идти до конца, отказавшись от штурма, от реального комендантского часа, от разгонов, арестов и прочих строгостей? Зачем они полетели к Горбачеву? Неужели они не понимали, что в глазах главной оппозиционной, противостоящей им силы, в глазах российского руководства, это выглядело признанием полной и абсолютной капитуляции? И уж если в этой ситуации к кому и идти, то никак не к президенту СССР, а к Ельцину. На что они рассчитывали, как вы думаете?
Они летели каяться. Кроме того, они знали о личной неприязни Горбачева к Ельцину. Да, многое поменялось в мгновение ока, но внутри Горбачев, конечно, понимал, что Ельцин – тот человек, который угробит его как президента Союза. Поэтому они надеялись сыграть на этом. Это первое.
Второе – у них оставалось одно заблуждение, даже когда они находились в местах лишения свободы (это я сам подтверждаю). И Лукьянов, и Крючков всегда говорили: «Из этой ситуации надо выйти политическим путем. Ну какое уголовное дело? Ну какие аресты? Никому невыгодно нас судить. Давайте договоримся». И они были в этом убеждены даже в течение всего первого месяца нахождения под следствием. Я понимаю так: они поехали каяться, после чего их, наверное, снимут с должностей, но никто не пойдет ни на какие уголовные дела – верхушка всегда договорится сама с собой. И эта психология «сядем и договоримся» существует по сей день.
