Ведомо-неведомо, неугомонное государство в какой-то мере издревле является коллективным преступником, разбойничьей шайкой, если его государственная власть не от Бога, а от людей. Видать, знать поневоле… Если глобальный меньше универсального…
По окончании доброй прогулки праздничный обед повествовательно и дискурсивно перетек в знатный ужин. Благо Евген с Таной очень много сумели даровито и деловито наготовить в большом-большом перечислении вкуснейших перемен блюд. И в качестве, и в количестве…
После того Лев Шабревич на такси отвез Алеся Двинько к неким киевским своякам куда-то по соседству на щепетильный, престижный и фешенебельный Подол. Все-таки беженская обитель в Дарнице маловата и тесновата по шляхетскому ясновельможному счету.
Алесь Двинько честь по чести, по достоинству оценил хорошее уютное дарницкое пристанище, где поселились его подопечные. «Считай в самый раз на троих. Пусть им на большее число жильцов эта штаб-квартирка не рассчитана…»
Вчера он сразу обратил писательское внимание на бордовые шторы на окнах, гармонирующие с умеренно багряными портьерами на дверях в жилые комнаты. Эстетично подобранная мебель дизайнерски вписана в небольшой метраж. «За неделю с лишним молодые друзья мои доволе комильфо обустроились на новом месте…»
Двинько с Шабревичем без опоздания предстали в Дарнице к условленному деловому ланчу на пятерых. О вчерашнем пиршестве плоти и духа они нисколько не подзабыли:
― Что ни говори, Давыдыч, отметное памятное застолье сплачивает вольное шляхетство.
― А то не! Супольно и могутно покушать, поговорить ― это по-белорусски, Михалыч.
― Но не для всех приглашенных к столу. Коли зашмат званых, да мало истинно избранных среди наших соплеменных белорусов.
― Еще прелестно появятся поволе.
― Будем надеяться.
― На лучшее или на худшее?
― Как достойно случится, Лев Давыдыч, насколько выйдет болей-меней…
Евген со Змитером также не опоздали к намеченной встрече. Приехали из Семиполок после стрелковых тренировок на базе добровольцев из «Киевской Руси». Одна Тана с раннего утра обосновалась на хозяйстве в Дарнице. Конечно, со вчерашнего дня много чего питательного осталось, но Евген успел ей дополнительно, грамотно помочь с ланчем.
― Ленч ― это языковое уродство, Тана Казимировна. Филологически и гастрономически я признаю только ланч.
― Во-во! Я тоже, Ген Вадимыч. Правила транслитерации с английского никаким уродам не позволено нарушать. Не то на выходе получится неяк несъедобно и безвкусно.
― Или же недоделано, недожарено и полусварено.
― Думаю, наши дела мы сумеем довести до конечного пункта.
― А то не!.. Как-никак мы зараз легитимные враги государства. В конце-то концов…
Евген и Тана, оба не забыли, как вчера Двинько иронически повествовал, чего нынче деется и что содеялось с их политическим бегством из Американки. Как-то оно даже смешно поминать о том, находясь на воле, в безопасности от посягательств того самого разбойного государства, оставшегося с носом и за кордоном. Разговаривали, общались они за вчерашним обедом большей частью по-русски. Вольно и невольно. Как ни брать, русский ― язык межнационального общения в смешанном белорусско-украинском обществе. С большего в застольных речах, чтобы ни понимать под этим перемежающимся определением на белорусской мове или в российском говоре.
Поначалу дед Двинько со смешочком расповедал за-ради пущего аппетита, что официально в скорохватный розыск три беглеца были объявлены лишь в десятом часу утра. Долго-то как просыпались и раскачивались президентские спецслужбы и прочие не слишком компетентные органы! Словно бы вам и нам с праздничного похмелья.
К тому времени, помнится, трое политических беженцев обретались уж за госграницей, за межой, вне досягаемости государственных силовых структур, правоприменительных к нынешней Республике Беларусь. Зато ближе к вечеру лукашистские держиморды преодолели-таки синдром похмельного понедельника, уточняем, во вторник все же. Засуетились, замитусились по всем возможным и невозможным напрамкам. В стольном Минске ажно успели шпарко отпечатать и вывесить на милицейских розыскных стендах, новейшие тюремные портреты тройки политзеков, совершивших дерзостный побег в разгар избирательной кампании в Палату представителей. Хотя в сонной провинции с полиграфической рекламой знаменитого освобождения припозднились до среды или до четверга.
Знать, тем не менее, из белорусской глубинки рядовые оппозиционеры стали предпринимать демонстративные диссидентские паломничества к тамошним ментовским участкам. Красноречиво и молчаливо они собирались мелкими группками, заинтересовано рассматривали тамотка тусклые изображения особо опасных, громогласно разыскиваемых государственных преступников. Считалось почему-то, что бежавшие из гебешной Американки скрываются где-то в Беларуси.
