Если на президентских выборах в 2006 году, пожалуй, и в 2010-м следовало ожидать прихода к полной пожизненной власти Луки Второго, а за ним ― Луки Третьего, то сегодня политическая преемственность державного лукашизма априорно невозможна. Иные времена, иной расклад сил в стране и за ее пределами. Ужотка не воскликнуть просто так по-французски: король умер, да здравствует король! Да так vive le roi, кабы тишь да гладь в родной белорусской сторонке.
Со смертью Луки неопровержимо скончается политически, социально весь его персональный государственный лукашизм, утянув за собой в могилу и этакое государство, заведомо построенное на песке культа одной-единственной незаменимой личности. Ибо вселяким прочим, потенциальным преемникам, надобно его полнозначно превзойти. Или же взамен операционно без особых затей взять да переформатировать подчистую сложившуюся знаковую систему политических и экономических приоритетов. Включая практически все наличные разделы жесткого диска. А это будет уж информационно другая республика, налицо другое государство, друзья мои.
Как бы к ним, непосредственно к нему, мы ни относились, наш Лука Первый и последний вне всяческих сомнений предстает форменной особой исторического масштаба. Не только и не столько по легковесным белорусским меркам, применительно, он формирует целую эпоху…
Алесь Двинько еще долго, многословно разглагольствовал, рассуждал на излюбленную ораторскую тематику актуальной истории эпохального посткоммунизма. Вольно писать обо всем таком он вообще-то не намеревается, по его словам. Но изустно поговорить среди своих о том, о сем, об особенных белорусских вопросах, не стесняясь в пространных выражениях и в частных доводах, ему душевно нравится.
Сколь ни странно, он никого особо не утомил тематическими рассуждениями за ланчем. В дремучую тоску не вогнал. Как ни брать, его взгляды на государство и общество так или иначе разделяет ему внимающая аудитория.
Льву Шабревичу, например, по-адвокатски предписано противостоять державе, справедливо защищая в суде от государственного обвинения и от тех же государственных внутренних органов разностайных клиентов. То есть терпил на его юридически криминальном жаргоне.
Остальные же, так получилось, воленс-ноленс оказались записными врагами того самого лукашенковского беспредельного государства. Двинько уж давно, десять лет назад тому, а трое политических беженцев совсем недавно, всего-то десяток дней.
Двиньковские рассуждения пришлись по душе Змитеру Дымкину. Отрецензировал он их достоименно. «Во всем вышеизложенном. В общем и в частном. Исторически и на текущий момент. Кое-что я у него, сто пудов, позаимствую, припишу себе для будущих публикаций».
В собственную очередь Тану Бельскую неотразимо заинтриговала красноречивая персона писателя Двинько. Потому она крупно пожалела, что не удалось с ним как-то познакомиться, пересечься пораньше, когда-то в далеком Минске.
«Письменник, вития…Лева, помниться, приглашал домой в гости к Алексан Михалычу. Нема того, что раньш было… Надо бы кое-что перечитать двиньковское, освежить в памяти… что в лобок, что по лбу… Как оно выразно говорится, старый конь промежной борозды не портит…Что-то мне подсказывает вагинально…»
― Алексан Михалыч, скажите, коли ласка, как продвигается ваш новый роман?
― С трудом, Тана Казимировна, трудненько, в творческих муках. Вот надеюсь съездить на рекогносцировку со Змитером на украинский юго-восток, набраться благонадежно выразных впечатлений и живописных подробностей на местности. Скажем, касательно привязки к интриге эвентуальной Второй Восточной войны. Не мешало бы и мои крымские зарисовки обновить в соответствии с новейшими оккупационными реалиями…
Знаете ли, я нередко поминаю замечательную цитату из «Гадких лебедей» братьев Стругацких: «Писатель — это прибор, показывающий состояние общества, и лишь в ничтожной степени — орудие для изменения общества. История показывает, что общество изменяют не литературой, а реформами и пулеметами… Литература в лучшем случае показывает, в кого надо стрелять или что нуждается в изменении…»
В это время Евген Печанский детально, ответственно вовсе не литературно, почти никого не цитируя, авторски занимался обеденными приготовлениями.
«Где один день пушкинского праздника жизни, там и следующий неизменно настает в продолжение однажды авторизовано начатого. А завтра в пятницу с утра как посажу брательника Сев Саныча на аэроплан через Вильню в Москву… И за работу с местной публикой, за работу!
Тачку надо под вечер встретить, с добрыми людьми из Белорашки пообщаться без великих кухонных заморочек с ночным прицелом на будущее. Хорошенького понемножку. По меньшей мере не каждый же день увлекаться изобильными зваными обедами и ужинами…»
