Гермиона почувствовала, что мучительно краснеет — до сих пор Рон хвалил ее ум, смелость, решительность, но никогда — внешность, и этот комплимент оказался неожиданным. И приятным.
— И кожа… как фарфор.
Перед камином мелькнула тень — Рон поднялся с пола и медленно приблизился к дивану. Гермиона почувствовала, как в ушах начинает шуметь кровь. Она пыталась решить, что ей делать. Диван скрипнул — Рон поставил на него одно колено, потом сел, оказываясь позади Гермионы. Его рука мягко зарылась в ее волосы. Теплое дыхание коснулось шеи.
Нужно было повернуться, поцеловать его, позвать по имени. Это вполне входило в ее планы. В конце концов, они встречались больше полугода, не раз целовались, и близость станет естественным продолжением их отношений. Но Гермиона не могла заставить себя повернуться. Именно сейчас, чувствуя руки Рона на своих плечах, ощущая его теплый знакомый запах, она осознавала, что не любит его. «В сексе по дружбе страдает либо дружба, либо секс», — кажется, так сказал Шерлок. Он был прав. Рон ей тоже — только друг. Она обманывала себя долгое время, убеждала, что ошибается, но приходилось признать — дружба пережила его бегство во время поиска крестражей, а вот ее любовь — нет.
— Рон, — сказала она тихо.
— Гермиона, — отозвался он, тоже шепотом.
Простит ли он ее когда-нибудь? Неизвестно. Но Гермиона знала, что не простит себя, если продолжит обманываться.
— Рон, не стоит, — произнесла она твердо и отстранилась.
— Гермиона, но… — он крепче сжал ее за плечи, как будто пытался удержать, но Гермиона высвободилась и встала с дивана, отошла в сторону.
— Прости, Рон. Это будет ошибкой.
— Я не понимаю…
«Ну же, — поторопила она сама себя, — давай!». Она сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, и выпалила на одном дыхании:
— Я тебя не люблю. Ты мне друг. Не больше.
Рон переменился в лице, даже в полутьме были видны его растерянность и боль. Он выглядел так, словно на Рождество вместо подарка получил от Санты пустую коробку. Он выглядел обманутым.
— Но как же… — прошептал он. — Я ведь…
— Прости, — прошептала Гермиона, развернулась и направилась прочь из гостиной. Она хотела было спрятаться в комнате, но передумала, не дойдя до лестницы. Просто представила себе, что будет завтра за завтраком, и, призвав свою сумочку, быстро покинула особняк. И замерла на крыльце. Мелькнула мысль разыскать Шерлока — он наверняка помог бы ей привести голову в порядок, — но она отбросила ее как глупую. Шерлок наверняка сейчас спит в родительском доме, не стоит его лишний раз тревожить. Гермиона крутанулась на месте переместилась в свою гостиную.
И тут же выхватила палочку и заозиралась. Что-то было не так — она не понимала, что именно, но ее интуиция вопила об опасности. А потом она увидела, что именно — окно. Оно было приоткрыто. Гермиона сама запирала его перед уходом, оно не могло открыться само по себе. Значит, в доме был (или есть) посторонний. Она затаила дыхание и шепнула:
— Люмос.
На кончике палочки вспыхнул маленький светлячок. Гермиона аккуратно повела палочкой из стороны в сторону. В тусклом свете «Люмоса» стали видны мокрые следы на ковре, потом Гермиона увидела мужские ботинки, а потом из глубины комнаты раздалось:
— Наконец-то!
Гермиона обессилено опустила руку и произнесла:
— Ты псих.
— Слишком долго думаешь, будь я злоумышленником, я бы тебя давно застрелил.
Гермиона заклинанием включила верхний свет и увидела устроившегося в ее любимом кресле Шерлока.
Он бросил на нее короткий взгляд и спросил:
— Надеюсь, ты об этом не жалеешь?
Гермиона покачала головой и ответила:
— Ничуть. А вот о том, что не позаботилась об охранных чарах — немного. Хотя я не удивилась бы, если бы ты их обманул. Что ты вообще забыл у меня дома в час ночи?
— Мне скучно, — ответил Шерлок.
Гермиона боролась с собой почти минуту, прежде чем рассмеялась, расположилась на оставшемся свободным стуле и сообщила:
— Это как-то перебор, тебе не кажется? А если бы я была не одна?
— Я бы понял это по окну и занавескам и не стал бы заходить, — спокойно сказал он. — Итак?
Но прежде, чем Гермиона что-то успела ответить, добавил:
— Только не надо говорить про Рона Уизли, с ним все ясно. Это тоже скучно.
— Я и не собиралась! — возразила Гермиона, слегка покривив душой.
— Собиралась, но это уже не важно.
По сути, рассказать ему было нечего. Едва ли он заинтересуется подготовкой к экзаменам, а в последнее время в жизни Гермионы не происходило ничего интересного, опасного или необычного. Но сказать об этом Шерлоку она не могла — не хотела видеть в его глазах разочарование.
— Я не радио, — произнесла она, — чтобы говорить по заказу. А ты вполне можешь рассказать мне о каком-нибудь сложном деле.
— Дело, — скривился Шерлок. — Ничего интересного в мире. Преступники празднуют Рождество, журналисты печатают одну только светскую хронику. Скука.
Гермиона вздохнула — было очевидно, что Шерлоку нельзя скучать. Его «эксперимент» (при воспоминании о котором Гермиону всякий раз пробирала дрожь) был вызван исключительно скукой.