Передышка наступила через шесть или семь часов (по субъективному времени — часов поблизости видно не было). Шерлоку сковали руки наручниками и оставили в кресле. Впрочем, даже будь его руку свободны, но едва ли смог бы что-то предпринять — болело все тело. Поерзав немного и устроившись так, чтобы хотя бы не причинять себе еще больших мучений, он провалился в черный тяжелый сон. А на утро его разбудил уже другой человек. Он был невысок и сухощав, и на нем была длинная черная мантия. Из-под ее капюшона было сложно рассмотреть лицо, Шерлок сумел увидеть только горящие в темноте глаза.
— Расслабьтесь, мистер Холмс, — сказал, очевидно, волшебник, — это будет не больно, и вы все равно не вспомните об этом.
Волшебник вытащил длинную из темного дерева волшебную палочку, направил ее в лицо Шерлоку и произнес уже знакомое:
— Легиллименс!
Он сразу же скользнул в Чертоги разума и поплотней закрыл двери на засовы. С тех пор, как незабываемый профессор проломил его защиту, Шерлок как следует подработал ее, и теперь все, что маг мог делать, это бессильно биться в ворота пустячных воспоминаний и обрывков каких-то мелодий. А если ему вздумалось бы попытаться отойти от ворот, он угодил бы в непроходимые болота из химических формул, названий компонентов, реактивов и оборудования.
Маг продержался около пяти минут, после чего отступил. Шерлок открыл глаза.
— Ментальная защита, — прошипел маг, — интересно, откуда? И как надолго ее хватит.
Шерлок приготовился к новой атаке, но вместо заклинания чтения мыслей прозвучало другое — короткое и незнакомое:
— Круцио!
Его действие оказалось очевидно. Боль, которую Шерлок испытывал вчера от побоев, показалась ему ничтожной. Боль во время ломки после опиума и вовсе была не страшнее щекотки. Заклинание словно бы дробило и сращивало, а потом дробило вновь каждую кость в его теле, растягивало и резко сжимало в тиски каждую мышцу, наполняло легкие кислотой, а вены — какой-то огненной смесью. Шерлок заорал от боли и попытался сжаться в комок, но связанные руки и затекшие за ночь ноги не позволяли этого. Неожиданно его словно бы втолкнуло внутрь Чертогов. В них было как-то серо, словно за несколько мгновений стены потрескались и испачкались в золе, ковер на полу выцвел, а потолок осыпался.
— Как же ты постыдно слаб, мой мальчик, — проскрежетал нереальный, больше похожий на голограмму из дешевых фильмов Майкрофт. Гермионы не было видно.
— Я не слабый, — ответил Шерлок.
— Очень, очень слабый, — продолжал Майкрофт, — мне противно смотреть на то, как ты распускаешь сопли. Ты разочаровал меня, братец, и разочаровал всех. Родителям лучше не знать об этом, не так ли? Они будут крайне… — он сделал паузу и повторил понравившееся ему слово: — разочарованы.
— Из-за тебя я вляпался в это! — рявкнул Шерлок. — Из-за твоих дурацких игр в великого политика, вершителя судеб. И ты еще смеешь обвинять меня в слабости?
— Ты слаб, — повторил Майкрофт и пошел полосами, похожими на помехи на телевизоре, — и дело вовсе не во мне. Дело в тебе и в том, что ты способен или не способен сделать. Ты почти готов опустить руки, братец. Сдаться. Заплакать и позвать мамочку.
— Заткнись! — велел Шерлок и закрыл глаза, чтобы не видеть брата, но все равно видел — и слышал.
— Поплачь, Шерлок. И посмотри на то, как все твои хваленые Чертоги разума рассыплются, как карточный домик. Давай! Это же в твоем характере — жалеть себя и ныть, вместо того чтобы бороться. Ты всегда был жутким плаксой, Шерлок.
Это была чистая правда. В детстве он плакал постоянно, из-за ушибов, из-за обид, из-за резких слов. Пожалуй, только Гермиона сумела научить его держать себя в руках — плакать при девчонке было слишком стыдно. Гермиона вытащила бы его. Но ее не было рядом, в этом рушащемся мире. Был только Майкрофт, неумолимый, безжалостный, но всегда правдивый. Брат никогда не лгал ему. И он говорил правду. Если не собраться с силами, Чертоги рухнут, и он останется одинок и уязвим.
Шерлок еще сильнее зажмурился. Когда-то он уже был одиноким и уязвимым, когда-то уже рушилось все вокруг. Об этом напоминали страшная детская песенка про старый дуб, каменистый пляж и сырая земля. Нельзя было допустить, чтобы уязвимость вернулась. Он резко открыл глаза и оглядел Чертоги. Майкрофта уже не было, были рушащиеся стены, адская боль во всем теле и тихая-тихая детская песенка.
— Соберись! — всхлипнув, велел он себе. — И думай!
По его щекам (он точно не понимал, в реальности или в воображении) потекли слезы, а потом он словно издалека услышал собственные слова, которые он однажды сказал Гермионе: «Твои сожаления не помогут, так что советую заняться каким-нибудь полезным делом». Что-то подобное он сказал ей в ответ на ее рассказ о войне, о смерти ее приятелей и о том, как ее пытали Пожиратели Смерти. О, да, это был отличный совет.
Неожиданно из полутемного угла осыпающихся Чертогов вышел профессор — в черной мантии, совсем такой, как в жизни: худой, уставший и хмурый. Он выглядел настоящим, а не напоминал голограмму.