Тяжело дыша, я взглянул на них. Похоже, у меня талант всё портить – пришёл и просто так разрушил всю любовную идиллию своим бредом. Ну вот зачем им было выслушивать всё то, что предназначалось Лене? Разве они имеют к этой истории какое-то отношение? Похоже, что отравленное письмо стало частью меня и теперь рвалось наружу при любой возможности. Думаю, что если б в тот момент Лена вдруг зашла в комнату, то я бы точно не выдержал и сорвался, пересказав ей через вопли всё то, о чём я так долго писал, утешая себя мыслью, что однажды и она почувствует эту боль. Но реальность была ужасней – вместо неё моей ненавистью наслаждались мои же друзья, люди, по-настоящему близкие мне. И как после этого можно с уважением смотреться в зеркало? Как можно вообще считать себя человеком?
Не дожидаясь ответной реакции, я залился краской и выскочил из комнаты.
Прежде, чем заткнуть уши наушниками, я услышал голос Софи:
– Что это с ним?
– Выздоравливает, – добродушно ответил ей Эдди и, судя по звуку, поцеловал.
И пока в соседней комнате любовь была в разгаре, в моей медленно заживали старые шрамы. Я понял, что моё сердце способно перенести всё, что угодно. Скоро оно обязательно заживёт, и я вновь буду готов полюбить. Ненависть испарялась, улетала в раскрытое окно и смешивалась с теплым, летним ветерком, который уносил мои воспоминания о Лене, о наших беседах, о моей любви к ней далеко за горизонт, всегда так манящий меня.
Я улыбнулся сам себе, набрал полную грудь свежего воздуха и убедился, что иголок в груди больше нет. И пока Роджер Уотерс из «Pink Floyd» пел о постоянно убегающем времени, я убрал отравленное письмо в нижний ящик стола, где оно томилось вплоть до сегодняшнего дня.
Настало время перевернуть страницу и двинуться дальше, оставив это печальное, но местами столь прекрасное и нежное прошлое за спиной, забрав с собой только одно – опыт.
Возможно когда-нибудь, Лена, ты прочтешь эту тяжкую исповедь. Я отдал бы всё, лишь бы увидеть тебя в этот момент. Будешь ли ты плакать, как ревел я? Будешь ли ты смеяться над прошлым, как смеялся я над будущим? Будешь ли ты ненавидеть меня за эти тысячи горьких слов так, как когда-то я любил тебя? Или ты всего лишь притворишься, что ничего не прочла и равнодушно скажешь своему сердцу, что никакой любви не было, что никто из нас ничего не потерял. Вздохнув спокойно, может, ты посмотришь в пустоту, как когда-то смотрел в пустоту я, мечтая о твоих теплых объятиях, и тихо скажешь то, что сказал себя я, глядя на разбитую руку:
