— Если ты псих, — сказал я, стараясь сохранять размеренный голос, не позволяя ему превратиться в свист, — почему ты не хочешь этого исправить?
— Ду? — удивлённо посмотрела на меня дудка.
— Психи обычно верят в собственное помешательство. Если они этого не делают, значит, они не совсем безумны.
— Хм… Иногда — раздражённо сцепляя своим маленькие ручки (До Ре) заговорила дудка, — ты бываешь очень душным, Алекс. Ду.
— Ду? — спросил я и вдруг понял, что мои губы тоже завертелись, заблестели и стали превращаться в маленькую дудочку.
— Ду; всё дело в абсурдизме. Я псих, и в то же время моё безумие тоже представляет собой философию, просто безумную, и не философию, но просто безумие.
— Но… ду… ты… ду… говори… ду… что у тебя нет… ду… филоду…
— Ду, но в этом и суть, Алекс! Я много чего говорил. Я псих. Поэтому я говорю то, что не имеет смысл, и ду то, что имеет смысл, но тоже не имеет смысла. Понимаешь?
— Ду… просто… прячешься.
— Прячусь? — нахмурилась дудка.
— Ты… ду… не псих… Ду… ты ду… себя… ду… просто потому что ты… потерял, нет, убил свою Таню.
— … Знаешь, Алекс, — сказала дудочка после продолжительной паузы голосом, в котором больше не было свиста, но который напомнил мне голос обыкновенного человека. — Мне надоел этот разговор.
В ту же секунду раздался трепет, и тысячи миниатюрный дудочек стали покрывать моё тело, изрыгая плоть и кровь и издавая ужасающий рёв. Дудочка протянула свою ноту, собираясь коснуться моего лица, и тут…
— Мне тоже, — сказал я и схватил её за руку.
В ту же секунду мириады дудочек, в которые изгибалось моё тело, выпрямились и загорелись золотистой чешуёй. А затем и она стала разлетаться на куски, открывая обыкновенную человеческую кожу. Внутри и вокруг меня вспыхнула безграничная вера, которая пронизывала все разумные создания; дудочка покрылась мириадами трещин, но затем её глаза… да, у неё были глаза, огромные, незримые, которые простирались на мириады миров… вспыхнули, и раздался ужасающий рёв.
Мир затрепетал, вихри серого тумана стали пронизывать реальность, я вскинул руку и ударил булавой в самую пучину бездны.
В последнюю секунду у меня перед глазами мелькнули Ямато, Натаниэль, Принцесса, Пирайя, Крис, Леон, Тали, Аня, Таня… и тысячи других.
Секунда прошла.
И протянулась вечность.
…
…
…
— Татьяна?
— А?
— Читайте абзац.
— Хорошо… Эм… А на какой странице, ещё раз?..
Утро. Классная комната. Дети сидят за партами и читают (по очереди) текст. Старая учительница качает головой и говорит:
— Следующий.
Таня цокает языком, снова подпирает подбородок ладонью и смотрит на ясное голубое небо за окном.
Зевает.
В конце урока она хватает портфель и выходит в коридор. Другие дети общаются, ругаются, смеются — Таня сидит в своём телефоне и лениво листает последние новости.
Не то чтобы у неё не было подружек, — не было, но суть не в этом, — просто сегодня она проснулась в особенном меланхоличном настроении и ей хотелось немного побыть в одиночестве.
Именно поэтому, во время большой перемены, которую знаменовал собой обеденный перерыв, она решила не спускаться в столовую, — из которой всё равно разило молочным супом, — но стала подниматься наверх, наперекор всем прочим детям.
Наконец она миновала четвёртый этаж, перевела дыхание и присела на рюкзак, высунув ноги через перила.
Некоторое время она смотрела на школьников, которые толпились на ступеньках, неторопливо сползая вниз; когда лестничный пролёт освободился, Таня сунула руку в карман за телефоном, как вдруг за спиной у неё раздался скрип.
Она резко повернулась, звонко и больно ударяя коленки, поморщилась, а придя в себя увидела, что дверь на крышу приоткрылась.
Призрак?
Нет.
Обыкновенный ветер.
Таня помялась, затем хмыкнула и перешагнула за порог; потом закрыла дверь и повернулась, пробегая глазами синеву окружающего пространства.
Воздух на крыше немного отличался от того, который был в помещении и просто на улице. Он казался напряжённым и свободным. Возможно, причиной тому была высота, хотя скорее всего, думала Таня, ей это просто кажется.
Она достала пакетик апельсинового сока, воткнула трубочку и присела на рюкзак. И стала сидеть: смотреть на небо, на высотки, которые возвышались за пределами школьного дворика, на облака, которые напоминали огромный ледник, и чувствовать ветер на своей коже.
Ещё три урока, размышлял девушка. Потом свобода. Она пойдёт домой, зайдёт в магазин, покачается на качелях во дворике своего дома — в первую очередь для образа, а не развлечения… в общем, будет жить обыкновенной жизнью обыкновенной пятнадцатилетней…
Нет… Прошу прощения. Шестнадцатилетней школьницы.
Кажется, я забыл про её день рождения.
Сложно всё упомнить в моём текущем состоянии.
